Просунув сквозь них нос, дракон попытался добраться до приманки. Рывок, еще рывок. К счастью, лианы прочно держали колья, клетка была сработана на совесть. Пришлось двигаться к двери. Мы сгорали от нетерпения. Очень осторожно зверь заглянул внутрь, помедлил и сделал три шага вперед. Снаружи остались только задние лапы и могучий хвост.
Дракон застыл на «пороге». Казалось, прошла вечность, прежде чем он скрылся в ловушке. И вот долгожданный щелчок — сработало спусковое устройство, дверь с грохотом обрушилась вниз. Заостренные колья глубоко вонзились в песок.
Мы исторгли восторженный вопль, ринулись к ловушке и начали торопливо заваливать камнями дверь. Дракон презрительно глядел на нас, высовывая из клетки раздвоенный язык. Трудно было поверить, что цель четырехмесячного путешествия достигнута, что, несмотря на все трудности, нам удалось поймать гигантского ящера. Мы сидели на песке, глядя с умилением на живое сокровище, и улыбались друг другу. У нас с Чарльзом было достаточно оснований ощущать себя победителями, Сабран тоже был счастлив. За два коротких месяца мы сумели узнать его по-настоящему; уверен, что он радовался не только поимке дракона, но и нашей удаче.
Обняв меня, он широко улыбнулся и сказал: — Туан, это очень, очень о'кей.
Несколько слов в заключение
Остается только добавить, что экспедиция на этом закончилась и началась сложная процедура получения разрешений на вывоз из Индонезии кинопленки, камер, животных и нас самих.
В этой долгой и трудной борьбе мы были не одиноки. Многие официальные лица выступали с нами единым фронтом, пытаясь отыскать лазейку в бесчисленных ограничениях, постановлениях и указах. Выяснив, что мы не злоумышленники, к нам проникались симпатией.
С удовольствием вспоминаю в этой связи полицейского на Сумбаве, куда мы прибыли с Комодо. Нам пришлось прожить там несколько дней, поскольку самолеты временно не летали. Свободных мест в городских лосменах не было, и мы спали на полу в здании аэропорта.
Естественно, пришлось зайти в полицейский участок, где нас встретил очень симпатичный человек, в чьи обязанности входила проверка паспортов. Он начал с Чарльза. Надпись на внутренней стороне обложки его паспорта гласила: «Министр иностранных дел Ее Величества настоящим удостоверяет.

Конечно, можно было попросить команду «Крувинга» выступить в роли носильщиков, но мы боялись, что они воспримут это как унижение. Поэтому представьте себе, как мы были тронуты, когда вечером в каюту пришел Манап и мрачно сообщил, что Па договорился с администрацией порта и получил разрешение подогнать «Крувинг» к борту «Кратона», так что, если мы желаем, он и его товарищи перенесут наш багаж.
Экипаж работал дружно и с охотой, поднимая вещи на высокий железный борт «Кратоиа». Каждый раз, когда очередная клетка взлетала вверх, вслед ей неслись веселые прощальные реплики. Наконец все было погружено, животных под присмотром Сабрана разместили в тихом углу палубы, а багаж заперли в каюте. Когда последний предмет был благополучно уложен, вся команда — Па, Хидуп, масинис, Дулла и Манап —выстроилась в шеренгу перед каютой для прощания. Один за другим они тепло жали нам руки и желали «села-мат джалан». Расставаться с ними было очень грустно.
Вопрос о том, как добраться до Комодо, мало занимал жителей Сурабаи. Островок лежит в пятистах милях к востоку от Явы, пятым в цепи островов, протянувшейся на тысячу миль. Ни один из чиновников, с которыми мы беседовали, не знал, как попасть на Комодо. Оставалось начать собственные поиски.
Клерк пароходства никогда не слышал такого названия. Пришлось подойти к висевшей на стене карте и показать ему Комодо — крошечное пятно между островами Сумбава и Флорес. Испещрявшие карту черные линии маршрутов его судоходной компании словно нарочно обходили стороной именно это место. Только один восточный маршрут, петлявший между островами, вселял некоторую надежду. Он шел вниз к Сум-баве, затем поднимался вверх, огибая Комодо, и снова сворачивал вниз к острову Флорес. Комодо располагался в пределах досягаемости портов на Сумбаве и Флоресе.
— Когда отходит это судно? — спросил я, указывая на черную линию.
— Следующее судно, туан, будет через два месяца,—живо отозвался клерк.
— Через два месяца, — заметил Чарльз, — мы уже будем в Англии.
— А нельзя в Сурабае зафрахтовать катер или баркас прямо до Комодо? — спросил я, стараясь не впадать в отчаяние.
— Нет,— сказал клерк. — А если бы и было можно, все равно ничего бы не вышло. С такими судами много мороки.

Наконец он не выдержал, сделал шаг по палубе и, не отпуская дверцу, склонился и отхлебнул чай. Выпив банку до дна, Чарли рванулся обратно в клетку.
На следующий день я снова открыл клетку, и он вышел уже по собственной воле. Поначалу Чарли посидел на клетке, пока я забавлял его — щекотал ему подмышки, а он, развалившись, млел от удовольствия. Потом ему это надоело, и он спрыгнул на палубу. Наш друг обследовал всех зверей, задумчиво просовывая пальцы сквозь решетки. Когда он приподнял покрывало на клетке Бенджамина, медвежонок радостно завопил в предвкушении пищи, и Чарли поспешно отступил. Двинувшись дальше, он добрался до попугаев и потихоньку стащил у них рис, выгребая его кривым указательным пальцем. Он продолжал бы в том же духе, если бы я не остановил его. Затем внимание Чарли привлекли разбросанные по палубе предметы; он по очереди подбирал их, подносил к своему приплюснутому носу и обнюхивал, оценивая степень их съедобности.
Когда я решил, что ему пора возвращаться, Чарли не пожелал идти в клетку, а медленно засеменил в противоположную сторону. Ушиб ребер все еще давал себя знать, поэтому передвигался я не быстрее Чарли, и масинис был крайне удивлен, увидев, как я ковыляю за обезьяной и с наигранной строгостью приказываю ей вернуться домой. Но успеха я добился только подкупом: показал Чарли яйцо и положил его у задней стенки клетки. Орангутан с большим достоинством прошествовал туда, аккуратно отгрыз верхушку скорлупы и высосал яйцо.
С этого дня дневные прогулки Чарли вошли в судовую жизнь. Экипаж полюбил его, но все же полного доверия он не завоевал, люди относились к нему с известной настороженностью. Когда обезьяна начинала шалить, они не отваживались одергивать ее, а призывали на помощь нас. Только к концу плавания к нему привыкли настолько, что позволяли лазать повсюду. При подходе к Самаринде Чарли уже устроился в рулевой рубке, он сидел на руках у Па и выглядел полноправным членом экипажа.
Путешествие по Калимантану подошло к концу. У нас были заказаны места на большом сухогрузе «Кра-тон», отправлявшемся на следующий день в Сурабаю. Оставалось решить самую трудную проблему: как перебазировать животных и багаж на новое судно? Триумвират в составе Чарльза, Сабрана и меня не мог прийти к единому мнению.

По большей части он вел себя вполне пристойно и был настроен миролюбиво, но иногда, если кто-то мешал его медвежьим занятиям или играм, он начинал злиться, бешено царапался когтями и сердито рычал. Не обращая внимания на разорванный линолеум, изжеванные ковры и поцарапанную мебель, Чарльз держал его дома, пока он не научился лакать молоко из блюдечка и не перестал зависеть от соски. Только тогда Бенджамина отправили в зоопарк.

Из всех животных Калимантана мне больше всего хотелось найти орангутана, что в переводе с малайского означает «лесной человек». Эти замечательные обезьяны обитают только на Калимантане и Суматре, причем и здесь они встречаются лишь в определенных, довольно ограниченных районах. В северной части Калимантана они стали почти редкостью, а на юге острова, несмотря на то что жители в один голос уверяли, что в их краях обезьян полным-полно, мало кто видел их собственными глазами. Последние дни плавания по Лахакаму было решено посвятить поискам орангутанов. Мы будем медленно дрейфовать вниз по течению реки, останавливаясь не только в деревнях, но и в поселках. Мы будем медленно дрейфовать вниз по течению реки, останавливаясь не только в деревнях, но и в поселках, у каждой хижины или причала. Может быть, тогда удастся найти кого-нибудь, кто недавно хоть краем глаза видел обезьян.
К счастью, долго ждать не пришлось. В первый же день мы бросили якорь возле небольшой лачуги, стоящей на привязанном к берегу понтоне из железного дерева. Владелец жилища промышлял торговлей, обменивая доставляемые даяками крокодиловые шкуры и ротанговые циновки на китайские товары, которые привозили на лодках из Самаринды. Несколько даяков как раз находились на плавучей пристани, когда мы подплыли. Вид у них был довольно дикий: прямые черные волосы падали на глаза, на голых телах лишь набедренные повязки, а в руках длинные паранги, вложенные в украшенные бахромой деревянные ножны. На наш вопрос даяки ответили, что несколько дней назад семейство орангутанов совершило набег на банановую плантацию недалеко от их общинного дома. Известие необыкновенно обрадовало нас.
— Далеко ли до вашей деревни? — спросил Даан. Один да.як оценивающе взглянул на нас.
— Два часа для даяка, — сказал он, — четыре — для белого.

Пять плиток табаку сослужили свою службу и оказались неплохим вложением капитала. По деревне пронесся слух, что на катере и вправду дают вознаграждение; прошло несколько дней, и даяки начали косить нам животных. Мы хорошо платили, и струйка быстро превратилась в поток. Вскоре у нас образовалась довольно солидная коллекция: маленькие зеленые ящерицы, белки, циветты, хохлатые куропатки, кустарниковые курицы и, пожалуй, самые очаровательные из всех — попугайчики. Эти восхитительные птицы отличаются ярким изумрудно-зеленым оперением, у них красная грудка, оранжевые плечики и голубые звездочки на лбу; по-малайски они называются бурунг-калонг— летучие мышки. Название олень точное: попу гайчики имеют привычку устраиваться на ночлег, повиснув на дереве вниз головой.
Наша коллекция росла не по дням, а по часам. Теперь мы беспрерывно занимались сооружением новых клеток, кормлением животных и поддержанием порядка; правый борт «Крувинга» пришлось превратить в передвижной зверинец, причем клетки громоздились на палубе до самого навеса. Последний экземпляр «зоопарка» заставил нас потрудиться больше обычного. Его принес ранним утром молодой даяк. Он стоял на берегу, держа высоко над головой ротанговую корзинку.
— Туан, — позвал охотник. — Тут беруанг. Хочешь? Я попросил его подойти к борту. Он протянул мне
корзинку. Я заглянул внутрь и осторожно вытащил пушистый черный комочек. Это был крошечный медвежонок.
— Моя ходил в лес и нашел,— сказал охотник.— Мамы нет.
Младенцу было не больше недели от роду, у него еще не открылись глаза; он лежал, задрав вверх розовые пяточки довольно крупных ножек, и сучил ими, жалобно скуля. Я вручил охотнику гонорар в виде нескольких плиток соли, а Чарльз побежал на корму разводить в бутылочке сгущенное молоко. Рот у медвежонка был огромный, но сосать из соски он не мог. Мы все больше и больше увеличивали дырку, пока молоко не начало выливаться само. Оно стекало у него по губам, по в рот не попадало. Мы засовывали соску и так и этак, медвежонок чмокал, сопел и обиженно хныкал от голода, но не глотнул ни капли. В отчаянии мы отставили бутылочку и попытались кормить с помощью пипетки. Я схватил медведя за голову, а Чарльз, просунув пипетку между деснами, впрыснул молоко малышу в глотку.

— Я дам много-много бус за такую птицу, только живую, — заохал я.
— Мы голодны, — просто ответила женщина.
Очевидно, никто не рассчитывал получить какое-нибудь вознаграждение за немалые труды по ловле животных, и, стало быть, никто не собирался приносить нам живых зверей.
Однажды, возвращаясь из леса после очередного сеанса фотографирования, мы с Чарльзом встретили старика, регулярно посещавшего нас на «Крувинге».
— Селамат сианг, — сказал я. — Добрый день. Вы поймали для меня зверей?
Старик отрицательно покачал головой и улыбнулся.
— Посмотрите внимательно, — сказал я, вынимая из кармана подобранный в лесу шарик с оранжево-черными полосками. Шарик вдруг раскрутился и превратился в гигантскую многоножку. Она быстро засеменила своими многочисленными ножками по моей ладони, покачивая черными узловатыми усиками.
— Нам нужно много животных, больших и маленьких. Если вы принесете мне это, — сказал я, показывая на многоножку, — я дам вам плитку табаку.
Старик вытаращил глаза.
Это, конечно, безумная цена за такое создание, по мне важно было подчеркнуть, что мы крайне заинтересованы в приобретении разных животных. Изумленный старик долго смотрел нам вслед, и я почувствовал, что попал в точку.
— Если повезет, — сказал я Чарльзу, — он станет первым добровольцем в нашей команде ловцов.
На следующее утро меня разбудил Сабран.
— Пришел человек. Принес много-много зверей,— сообщил он.
Я выскочил из кровати и помчался на палубу. Перс-до мной стоял знакомый старик. В руках у него была огромная тыква, которую он держал так, словно внутри лежало бесценное сокровище.
— Ну что? — нетерпеливо спросил я.
В ответ он осторожно вывалил содержимое на палубу. По грубым подсчетам, передо мной оказалось две-три сотни маленьких коричневых многоножек, практически неотличимых от тех, что водятся у меня в саду в Лондоне. Несмотря на разочарование, я не мог удержаться от смеха.
— Прекрасно! — воскликнул я. — Молодец. За это я плачу пять плиток табаку, но не больше.
Мечта старика о несметном богатстве немного поблекла, но он согласился. Я расплатился, собрал многоножек и с нарочитой осторожностью положил их обратно в тыкву. Вечером я отнес их в лес подальше от деревни и там отпустил на волю.

Наконец он с восторгом указал на берег: метрах в ста впереди, среди густой
зелени, у кромки воды, сидели обезьяны, беззаботно срывая листья и цветы и запихивая их в рот. В стае было не меньше двух десятков особей. Обезьяны высокомерно смотрели на нас, не выказывая ни малейших признаков страха. Большинство составляли юнцы и самки одинаково рыжей окраски. Они выглядели до нелепости комично: длинные носы были задраны вверх, как у клоунов в цирке. Старый самец, глава стаи, выглядел еще более уморительно. Он сидел высоко на развилке дерева, свесив хвост наподобие шнурка для домашнего колокольчика. Его рыжий волосяной покров заканчивался на талии, переходя к хвосту в белый, а лапы были грязно-серого цвета. Издали казалось, будто на нем красный свитер и белые шорты. Но сильнее всего поражал, конечно, его громадный нос, торчавший на лице словно рыжий расплющенный банан. При такой длине он не мог не мешать при еде; обладателю столь впечатляющего носа приходилось обходить это препятствие, заводя лапу под него, чтобы подносить пищу ко рту.
Мы подплывали все ближе и ближе. Наконец обезьяны встревожились и, с поразительным для таких крупных созданий проворством запрыгав по деревьям, исчезли среди листвы.
Эти необычные обезьяны — убежденные вегетарианцы. Мало кто из них смог выжить вне тропиков, потому что нигде нет замены тем листьям, которыми они питаются. Вот почему мы не пытались поймать их, а просто ходили на катере несколько дней 'вверх и вниз по реке, снимая их на пленку.
Каждый день утром и вечером они являлись на берег за едой, а днем, в жаркие часы, отсыпались в тени леса. Чтобы не терять это время, мы занимались поисками других животных. В частности, нас интересовали крокодилы-людоеды; в Самаринде уверяли, что река буквально кишит этими милыми созданиями. К вящему нашему разочарованию, нам не встретился ни один. Зато мы видели множество красивых птиц, среди которых чаще всего встречались птицы-носороги. Эти пернатые отличаются оригинальным способом размножения, не встречающимся в птичьем царстве. Они устраивают гнезда в дуплах деревьев, и, когда самка начинает высиживать яйца, самец заточает ее в дупле, замуровывая вход в гнездо комочками грязи, оставляя только крошечное окошко, через которое просовывает подруге пищу.

Я посмотрел на часы: было без чего-то пять.
— Сабран, — сказал человек, тыча себя в грудь.
Я спустил ноги, завернулся в саронг и постарался изобразить приветливость. Не знаю, насколько мне это Удалось. Хриплыми криками я разбудил Даана, и тот высунул из каюты взъерошенную голову. Молодой человек объяснил, что вчера вечером ему сообщили о том, что на пристани его ожидают незнакомцы. Боясь пропустить нас, он отправился из дома на велосипеде и мчался несколько миль, чтобы поспеть на берег до нашего отъезда.
Пыл и старание, как мы убедились позже, были отличительными особенностями Сабрана. Душа его жаждала приключений, и, когда ему исполнилось двадцать, он, собрав за несколько лет деньги на билет, поплыл в Сурабаю, чтобы увидеть большой город, о котором столько слышал в Самаринде. Там он нашел хорошо оплачиваемую работу, но нищета и убожество Сурабаи привели его в такой ужас, что он решил вернуться в родные места, где денег меньше, но живется лучше. Теперь он живет в Тенггаронге, имея на иждивении двух сестер и мать, и зарабатывает на жизнь отловом животных. Мы понимали, насколько ценной может оказаться его помощь, и предложили Сабрану поехать с нами. Он сразу согласился, но предупредил, что должен съездить за вещами.
Когда мы заканчивали завтрак, Сабран уже вернулся; все его пожитки уместились в маленьком фибровом чемоданчике. Не говоря ни слова, он прошел на корму и начал деловито мыть грязную посуду. Мы переглянулись: появление Сабрана было явно на пользу экспедиции.
После завтрака мы перешли к делам. Я рисовал интересующих нас животных, а Сабран произносил их местные названия и говорил, где их нужно искать. Нам особенно хотелось увидеть носача — забавное создание, обитающее только в прибрежных болотах Калимантана. Нарисовать его не представляло особого труда, поскольку он — единственный член обезьяньего семейства, обладающий огромным висячим носом . Сабран сразу узнал животное по моему убогому наброску и вызвался отвезти нас к месту в нескольких милях вверх по реке, где водятся носачи.
К вечеру мы добрались туда. Па заглушил мотор, и течение стало мягко толкать нас к берегу, заросшему высокими деревьями. Сабран сидел на носу, прикрывая ладонями глаза от солнца.

— Куда мне везти багаж?
Я оставил попытки поведать о случившемся и отчаянно замахал руками, показывая, что багаж надо поднимать сюда, на палубу. Наконец он понял. Найдя веревку, я сбросил ее вниз и стал подтягивать на палубу ящики и коробки. Когда последний ящик перемахнул через леер, Чарльз исчез. Две минуты спустя он появился на верхней палубе, сердито отдуваясь.
— Ты не поверишь, — выпалил он, — но ко мне только что залезли в карман!
Прошел еще час, прежде чем мы собрали все наше добро в каюте. Приключение на пристани послужило хорошим уроком. Отныне мы шли сквозь толпу, одной рукой цепко держа бумажник, а второй готовясь отразить нападение. Привычка настолько укоренилась, что когда самолет в конце концов перенес нас с восточного базара в лондонскую толчею, то зазевавшийся прохожий, ненароком толкнувший меня на Пикадилли, едва не получил в ответ удар в челюсть.
Четыре дня наш пароход прилежно бороздил спокойные голубые воды Яванского моря, направляясь на север, к городу Самаринда, что лежит на восточном побережье Калимантана, в устье одной из крупнейших рек острова — Махакам. Мы рассчитывали подняться вверх по ней до района, где живут даяки, и поискать там животных. Нам рекомендовали обратиться за помощью к двум людям: один из них — Ло Бенглонг, купец-китаец в Самаринде, к которому у нас было письмо от Даана, а второй — Сабран, охотник и собиратель животных, живущий в нескольких милях от устья Махакам.
На пятый день плавания мы прибыли в Самарин-ду. Ло Бенглонг ждал на пристани. Целый день он возил нас по городу, знакомя с чиновниками, от которых зависели дальнейшие планы экспедиции.
Ло Бенглонг нанял для нас моторный катер под названием «Крувинг». Он покачивался на грязной воде у пирса. Катер имел в длину двенадцать метров; он был оборудован рулевой рубкой и носовой каютой с крышей из дырявой холстины. Экипаж состоял из пяти человек во главе со старым капитаном с изможденным лицом, которого нам представили как Па.
Па сообщил нам без особого энтузиазма, что, если все будет благополучно, он сможет отплыть на следующий день. Мы бросились закупать все необходимое на месяц. Вечером мы вернулись с рынка, нагруженные кастрюлями и сковородками, мешками с рисом, пачками перца, кристаллическим пальмовым сахаром, аккуратно обернутым в банановые листья, и пакетом маленьких сушеных осьминогов.

Этот островок находится примерно в 40 км от Явы и Суматры. После извержения вулкана на нем совершенно исчезли растительность и животный мир. Через 50 лет па острове появились густые молодые леса и свыше 1200 видов животных, преимущественно беспозвоночных.
Взрыв был такой титанической силы, что в воздух взметнулось около шести с половиной кубических километров скальных пород, покрыв море на огромном пространстве пемзой и подняв невиданную волну, обрушившуюся на побережья соседних островов и унесшую тридцать шесть тысяч жизней. Грохот колоссального взрыва был слышен далеко вокруг, он донесся даже до Австралии.
На одной только Яве насчитывается сто двадцать пять вулканов, из которых девятнадцать — действующие; обычно они просто дымят, но иногда вдруг начинают с чудовищной силой выбрасывать лаву, как в 1931 году, когда в результате извержения вулкана Мерапи погибло тысяча триста человек. Трудно переоценить влияние вулканов на природу острова и его жителей. Величественные вершины зловеще поднимаются над всей Явой; лава и пепел, столетиями наслаиваясь на острове, сделали его почву одной из самых плодородных в мире, а невероятный страх, охватывающий население в периоды вулканической активности, породил глубоко укоренившиеся в сознании островитян
мифы о вулканах как обители всемогущих богов.
Валиранг считается уснувшим вулканом, однако из нашего бунгало в Третесе можно было видеть тоненькие струйки дыма, поднимающиеся из вершины на высоте около двух с половиной тысяч метров. Прохладный, бодрящий воздух быстро снял усталость, усугубленную сурабайской жарой, и я решил забраться наверх, чтобы заглянуть в кратер вулкана.
Чарльз не разделял моего энтузиазма, даже после того как я выяснил, что большую часть пути можно проехать верхом. Пришлось ехать одному. Я договорился, чтобы на следующее утро к дому привели лошадь.
Еще до зари к бунгало явился необыкновенно веселый старик в сопровождении лошади. Скакун оказался маленькой костлявой клячей с понурой головой и печальными глазами. Владелец энергично похлопывал ее по бокам и широко улыбался, демонстрируя остатки почерневших от бетеля зубов. Он явно давал понять, что его лошадь — самое сильное и надежное средство передвижения из всех имеющихся в Третесе и мне не придется сожалеть ни об одной рупии из той умопомрачительной суммы, за которую он дал мне ее напрокат.