В громоподобном реве Бромо тонули все остальные звуки.
Лошади, понукаемые горцем, спустились по обрывистой песчаной тропе на дно кальдеры. Поднимавшееся солнце окрасило клубящееся облако над Бромо чуть розоватым цветом. Воздух прогревался, рассеивая дымку и открывая широкую, идеально ровную поверхность у подножий Бромо и Батока. «Песчаное море»— так образно, но не совсем точно назвали ее голландцы. На самом деле она состоит из вулканической пыли, вылетающей из жерл и разносимой дождем и ветром по дну кальдеры. Постепенно пыль ровным слоем заполняет гигантскую чашу. В отличие от гавайских вулканов вокруг Бромо не видно застывших потоков лавы. Объясняется это тем, что для яванских вулканов характерна очень густая, вязкая лава, застывающая при относительно низкой температуре. Именно эта особенность делает здешние извержения столь катастрофическими: когда расплавленная лава из глубины земной коры поднимается к горловине вулкана, она слегка охлаждается и в результате твердеет, запирая жерло. Давление в забитой пробкой горловине все возрастает, и в конце концов гора взрывается.
Лошади прошли рысью по голой равнине до подножия Бромо. Мы спешились и начали взбираться по крутым, скользким склонам к кратеру. Остановившись на краю, мы заглянули в адский котел. Огромные клубы дыма вырывались из зияющей в ста метрах ниже дыры с такой силой, что земля дрожала под ногами. Они с ревом и свистом устремлялись вертикально вверх; дойдя до края, серый столб извивался и менял направление в зависимости от ветра, разбрасывая горячую серую пыль, оставлявшую лиловато-синие шрамы на внутренней стороне кратера.
Мы отважились спуститься на пятнадцать метров по склону, покрытому мельчайшей пылью; она то и дело ссыпалась из-под ног, когда мы пытались найти точку опоры. Грохот вулкана оглушал, мощь клокотавших подземных сил заставляла сердце сжиматься от страха. Оглянувшись, я увидел старика, жестами призывавшего нас вернуться. Многие ямы превратились в невидимые «карманы», наполненные тяжелыми ядовитыми газами. Если по неосторожности попасть туда, можно остаться там навсегда.
Местные жители на протяжении многих веков приносят дары вулкану Бромо; считается, что, если его не умилостивить, он взорвется и испепелит окрестные деревни.

К сожалению, это все, что нам удалось понять, подробности ускользали из-за полного незнания языка.
Хозяин был в отчаянии. Его брови вздымались и опускались, выражая страдание, он громко и страстно повторял: «клесих, клесих, клесих». Мы не имели ни малейшего представления, что бы это могло значить, но он так упорно твердил волшебное слово, что мы решили вернуться в деревню. Поленись мы проехать ночью тридцать миль, пришлось бы покинуть Бали, так и не узнав, что же такое «клесих» и почему дело не терпело отлагательств.
Около часа ночи мы добрались до места. Разбудив нескольких жителей, мы в конце концов выяснили, кто отправил гонца. Переполох поднял Алит, младший сын хозяина, у которого мы жили. К счастью, он немного говорил по-английски.
— В соседней деревне нашли клесиха, — сказал мальчик, сильно волнуясь.
Я спросил, что значит «клесих», Алит постарался объяснить, как мог. Речь шла о каком-то животном, но из описания нельзя было уловить, о каком именно. Оставалось единственное: пойти и посмотреть самим. Алит принес факел из пальмовых ветвей и, высоко подняв его над головой, повел нас в ночь через поля.
Прошагав около часа, мы увидели впереди смутные очертания поселка.
— Только, пожалуйста, осторожней, — сказал Алит. — В этой деревне полно разбойников, очень жестокие люди.
В деревне нас встретил хор завывающих от сторожевого рвения псов. После предупреждения Алита я не удивился бы, если бы «очень жестокие люди» выскочили на улицу с ножами, но все почему-то мирно спали. Очевидно, услышав лай, жители решили, что собаки отгоняют очередную стаю злых духов.
Алит повел нас по пустынным улицам к маленькому дому в центре селения и громко постучал в дверь. После некоторой паузы оттуда появился, сонно тараща глаза, человек с косматой шевелюрой. Алит объяснил, что мы пришли взглянуть на клесиха. Хозяин не мог в это поверить; понадобились долгие уговоры, прежде чем он впустил нас в дом. Он вытащил из-под кровати большой деревянный ящик, туго перевязанный шпагатом, развязал его и открыл крышку. Оттуда резко пахнуло чем-то кислым. Хозяин извлек из ящика свернувшееся в клубок существо размером с футбольный мяч, покрытое коричневыми треугольными чешуйками.
Клесих оказался панголином.

Там пастух втыкал бамбуковую палку в грязь, чтобы перья трепыхались на ветру, все время оставаясь в поле зрения уток, и те целый день весело барахтались в жиже, никуда не разбредаясь, словно привороженные этим белым пучком. Вечером их страж возвращался, брал в руки палку, и хлопотливо крякающая компания ковыляла за подпрыгивающими перышками мимо канав обратно в деревню.
Коровы тоже оказались весьма примечательными: они были как бы одеты в
рыжевато-черные пальто с аккуратными белыми заплатками на крестце и белые носки до колен; как выяснилось, это одомашненные потомки бантенга — дикого быка, поныне встречающегося в лесах Юго-Восточной Азии. На Бали порода сохранилась в столь чистом виде, что коров почти невозможно отличить от диких красавцев, за которыми гоняются охотники на Яве; в последние годы эти создания стали там редкостью, и сейчас речь идет о запрете охоты на них.
В отличие от коров происхождение и родословная деревенских свиней оказались загадкой; они отличались от всех известных нам пород, как диких, так и домашних. Увидев впервые балийскую свинью, я было решил, что ее кто-то изуродовал. Позвоночник хрюшки проваливается между костлявыми лопатками под тяжестью огромного живота, который волочится по земле, словно мешок с песком. Выяснилось, что безобразная внешность присуща всему поголовью свиней на острове.
Деревни кишели собаками, которые если и имели какие-нибудь отличительные особенности, то главной из них была отчаянная злоба. Полуголодные и больные дворняги с торчащими ребрами выполняют роль мусорщиков, питаясь отбросами; кроме того, им достаются крошечные порции риса, которые балийцы ежедневно выкладывают в виде подношения богам перед гробницами, калитками и беседками. Вид этих несчастных тварей вызывает сострадание; возможно, поэтому деревенские жители позволяют им бесконтрольно размножаться. Балийцы не просто терпят их: беспрестанный собачий вой по ночам навевает людям особо сладкие сны, поскольку считается, что он отпугивает злых духов и демонов, рыщущих во тьме по деревне, норовя забраться в дом и вселиться в спящих.
Одна огромная и какая-то особенно горластая собака облюбовала себе пристанище прямо возле флигеля, где, как предполагалось, мы должны были спать.

Но по мере того как опускалась темнота, настроение присутствующих менялось. Музыка гамелана стала отрывистой, в ней нарастала тревога. И вот по ступеням стремительно скатился баронг — один из грозных и могущественных духов балийского пантеона.
Это было огромное четвероногое чудище с телом, покрытым седыми космами; на позолоченных ремешках болтались многочисленные металлические зеркальца; длинный позолоченный хвост завернут в священную материю; к кончику хвоста привязан звонкий колокольчик. Голову скрывала громадная маска с выпученными глазами, вывороченными губами и длинной бородой из заплетенных человеческих волос, Баронг—дух леса. Как и многие балийские духи, 0н может быть и добрым и злым. Балийцы стараются заручиться его расположением и не скупятся на подношения. Задобренный дух защищает общину. Во многих деревнях на острове имеются сразу несколько баронгов. Маски и шкуры для них делаются по указанию священника, который, в свою очередь, получает инструкции от самого баронга, когда находится в состоянии транса. Готовый костюм освящается, и с этого момента считается, что он наделен сверхъестественной силой. Мы видели несколько подобных шкур; они висели в нише внутреннего дворика храма, куда жители приходят с приношениями священному чудищу.
Танец баронга исполняют двое мужчин, и он требует немалого искусства. Строго говоря, это целое действо, ритуал. Довольно часто исполнители впадают в транс; считается, что в них тогда вселяется баронг.
Заиграл гамелан, баронг запрыгал по арене, тряся маской и звеня украшениями. Затем, к удовольствию толпы, он подкрался к оркестру и начал «соблазнять» цимбалиста. Чудище легло на брюхо и, извиваясь, несколько раз клацнуло челюстями, после этого, легко вскочив, прогнулось назад, да так, что султан на голове едва не коснулся хвоста, и, словно выпущенное из лука, перенеслось на противоположный край площадки. Я подумал, что на европейской сцене так изображают в пантомиме коня, только, разумеется, облачение не столь красочно. Примечательно, что баронг, даже развлекаясь и дразня сопровождавших его мелких духов, совсем не выглядел комично или нелепо. Каждое его движение было исполнено величия, и его власть над присутствующими ни у кого не вызывала ни малейшего сомнения.

Бали во многом отличается от соседних островов, и причину тому следует искать в его истории. Тысячу лет назад Явой, Суматрой, Малайзией и Индокитаем: правили цари-индуисты. Столица находилась на Яве, царская власть то укреплялась, то ослабевала, и в результате Бали становился либо вассалом Явы, либо независимым государством.
В XV веке острова попали под власть императоров династии Маджапахита. К концу их правления
мусульманские миссионеры начали насаждать на Яве новую веру. Вскоре местные князьки стали принимать ислам; и провозглашать свою независимость от индуистов Маджапахита. На островах вспыхнула гражданская война, и, как гласит один источник, священник последнего императора предсказал ему конец царствования династии Маджапахита к концу сорокового дня. На сороковой день император приказал приверженцам похоронить себя живым. Его сын, молодой принц, опасаясь фанатизма своих сограждан-мусульман, сбежал на Бали — последнюю из оставшихся колоний, прихватив с собой весь императорский двор. Так на Бали перекочевали с Явы лучшие музыканты, танцоры, художники и скульпторы, оказавшие глубокое влияние на весь облик и культуру острова; вполне возможно, что эта миграция явилась одной из причин поразительной одаренности сегодняшних балийцев, у которых искусство вошло в плоть и кровь. Несомненно также v огромное влияние индуизма, которому следуют жители острова; религия глубоко проникла во все сферы жизни, определяя все — от облика деревень до одежды и правил поведения. Более того, балийский индуизм, отделенный от своего индийского прародителя барьером Mv-сульманства, развился в совершенно особый вариант.
Мимо нас проплывали очаровательные деревушки, плодородные поля, плантации пальмовых и банановых деревьев; как и всем приезжающим на Бали, нам казалось, что мы попали в райский уголок, воплощение мечты об идеальном тропическом острове, где люди красивы и дружелюбны, земля богата, деревья
изобилуют плодами, где вечно светит солнце и человек наконец-то слился в полной гармонии с щедрой и благодатной природой.
Дорога была замечательной, .можно было только радоваться, что мы избрали именно этот путь.
Большинство людей попадают на остров самолетом и оказываются в крупнейшем городе Бали — Денпасаре.

Он подошел как раз вовремя, чтобы получить порцию вонючей жидкости, забрызгавшей ему весь саронг. Старик сел на землю и начал хохотать, пока у него не полились слезы.,
Основную часть времени, как уже говорилось, мы проводили неподалеку от кампунга, но иногда
отправлялись по берегу в другие деревни, чтобы исследовать новые участки леса. Ездить приходилось по мощенным грубым булыжником дорогам, преодолевать глубокие рытвины, где колеса уходили под воду, вязнуть в топких болотах, откуда мы выбирались каким-то чудом; задние колеса беспомощно елозили по жидкой грязи, карданный вал надсадно гудел, но мы включали передний ведущий мост и оказывались в конце концов на тверди.
Некоторые автомобилисты ласково называют свои машины женскими или мужскими именами; такое
отношение к неодушевленному предмету мне казалось раньше немного сентиментальным. Однако за время этих поездок мое мнение изменилось. Наш джип обладал ярко выраженным характером, и называть его, конечно же, следовало женским именем. Машина была темпераментной и одновременно капризной, но всегда оставалась исключительно верной. Частенько по утрам, когда мы были одни, без чужих, она не соглашалась заводиться, пока ее не ублажишь как следует заводной ручкой. Зато если за нами наблюдали деревенские жители или кто-нибудь из местных чиновников, которому мы наносили визит, машина послушно оживала при первом же прикосновении к стартеру, словно понимая, сколь существенно для нас отбыть с достоинством. Не раз она проявляла огромное мужество, когда того требовали обстоятельства, и ни разу не отступила перед трудностями.
Ошибочно думать, что машина так и оставалась юной; напротив, признаки дряхлости были налицо.
Однажды в одной из трубок образовалась дыра, и тормозная жидкость начала медленно вытекать. Мы почти перестали пользоваться тормозами; прикосновение к педали заставляло машину отчаянно взбрыкивать,
после чего она круто разворачивалась и выезжала на середину дороги. Перспектива потери всей тормозной жидкости, а вместе с ней и способности машины тормозить вообще стала столь серьезной, что пришлось подумать о профилактических мерах. Мы могли прибегнуть лишь к примитивной терапии: отвинтили протекающую трубку и заткнули дыры двумя камушками.

Чарльз зажег фонарик.
Пальцы старика перебирали что-то белое. Осторожно счистив с находки песок, он извлек ее и подал нам. Предмет походил на шарик от пинг-понга. Это было черепашье яйцо. В общей сложности старик вытащил из ямы восемьдесят восемь штук. Столько отложила одна самка черепахи за то время, что старик спал.
Я мысленно восстановил картину. Черепаха вылезла из воды и, загребая лапами, поползла по песку. Найдя подходящее место, она с превеликим трудом вырыла яму, отложила яйца и закопала их. Затем ей надо было успеть вернуться в родную стихию до начала отлива. Должно быть, она уползла совсем недавно. Больше самка не вернется на это место, предоставив потомству самому вылезать на поверхность и ползти к морю. Но на следующий год, повинуясь инстинкту, она непременно вернется сюда, чтобы повторить операцию.
В течение двух месяцев тысячи морских черепах выползают на берег Явы и других островов, жители которых привыкли испокон веков собирать яйца. Подобная практика была терпимой, пока не превысила определенного предела; сейчас, она вызывает беспокойство. Правительство уже запретило сбор черепашье их яиц на некоторых мелких островках, объявленным заповедными. Благодаря этой мере есть надежда,
несмотря на ежегодный сбор «урожая», сохранить численность черепах.
Скрепя сердце мы взяли подарок старика. Поблагодарив его, я, как мог, объяснил, что больше мы так поступать не намерены. Вряд ли он меня понял. Erо предки и предки его предков всегда поступали так. Думаю, старик немного обиделся: ведь он действовал,, от чистого сердца.
Вообще, деревенские жители были разочарованы: выказав по приезде горячий интерес к животным, мы почему-то не торопились вытаскивать ружья и не мчались охотиться на тигров. Они никак не могли взять; в толк, как можно целыми днями находиться в лесу, разглядывая столь заурядных, ничем не примечательных созданий, как муравьев или мелких ящериц. Местное население терялось в догадках. Каждый день к нам являлся знакомый старик; иногда он приносил ящерицу или многоножку, а однажды приволок целый таз с рыбами-собаками. Рыбы грозно надулись, превратившись в бежевые шары6. За два дня до отъезда из деревни старик, ликуя, появился у нашего жилища во главе небольшой делегации.

— Кажется, пора менять профессию, — заметил Чарльз, приступая к врачеванию.
Так начался первый день приема в «поликлинике». В том, что мы врачи, жители деревни не сомневались с самого дня приезда. Еще бы! Человек, умеющий обращаться со столь сложным инструментом, как кинокамера, просто обязан знать такой пустяк, как медицина.
Благодаря ежедневным консультациям мы познакомились со многими соседями, и это знакомство стало приносить плоды. Дело в том, что наш скудный запас консервов исчерпался довольно быстро, так что, когда один из новых знакомых предложил нам купить курицу, мы с радостью согласились. Курица была очень
мала и стоила довольно дорого. Когда ее ощипали, она стала еще меньше. Когда же мы извлекли ее из кастрюли, то мясо оказалось таким жестким, что оторвать его от костей не было никакой возможности.
После неудачного опыта мы решили перейти на местную пищу. Признаюсь, я согласился на это только под давлением обстоятельств. Мы уже работали с Чарльзом в Западной Африке и Южной Америке; оба раза у нас была одна задача — съемка и отлов диких животных. За время поездок мы хорошо узнали недостатки и пристрастия друг друга и научились считаться с ними. Так, я знал, что когда Чарльз подползает к цели, прикидывая, как лучше снять ее, вовсе не обязательно выражать свой восторг красотами живой природы. Более того, от этого следует категорически воздерживаться, поскольку словесная реакция может быть самой неожиданной. Чарльз, со своей стороны, знал, что я не разделяю его любви к местным экзотическим блюдам, особенно после тяжелого рабочего дня, так что муравьев в пальмовом масле мне лучше не предлагать.
В кампунге еда состояла только из риса. Каждое утро хозяйка дома варила рис на весь день. Его ели горячим на завтрак, теплым на обед и холодным на ужин. Добавлением к рису служили специи и рыба, которую мужчины ловили в бухте.
Однажды вечером, когда мы сидели перед миской с застывшим рисом, на пороге показался старик, исцеленный от малярии. При виде наших угрюмых в предвкушении ужина физиономий он рассмеялся и сказал что-то на яванском диалекте. Мы ответили что-то столь же невразумительное по-малайски. Ввиду отсутствия общего словаря нам пришлось перейти к языку мимики и жестов.

Полуденный лес производил жуткое впечатление: казалось, мы попали в город глухой ночной порой, когда на улице ни души и только валяющийся мусор безошибочно выдает незримое присутствие людей. Точно так же нам попадались в лесу то перо, то цепочка следов, то клочки шерсти возле норы, то не догрызенная кожура гнилого фрукта, и мы понимали, что где-то совсем рядом дремали в своих убежищах звери.
Зато ранним утром лес был полон жизни. Многие ночные животные еще не вернулись «домой», а дневные только просыпались и принимались за еду. Этот период длился всего несколько часов, и, когда солнце начинало палить, дневные, насытившись, опять уже сладко спали, а ночные исчезали в норах и логовах.
Юсуф не ходил с нами. Он говорил, что плохо чувствует себя в «джунглях». Через неделю в деревушку заехал китаец, владелец каучуковой плантации, направлявшийся в Баныованги. Юсуф заявил, что ему необходимо вернуться в город. Мы вежливо выразили сожаление, но не стали задерживать его. С сознанием исполненного долга Юсуф упаковал чемодан и укатил с плантатором.
Пока с нами был Юсуф, деревенские жители редко заглядывали в нашу хижину: присутствие официального лица смущало их. Но на следующее утро после его отъезда к нам пришла старуха. Что она говорила, к
сожалению, понять мы не смогли. Тогда старуха взяла меня за рукав и повела через весь кампунг к своему жилищу. Там на ротанговой циновке лежал, завернувшись в саронг, худой морщинистый старик. Его тело била крупная дрожь — явный признак малярии. Я помчался назад, к нашей хижине, и принес аптечку, Чарльз проверил дозировку и дал старику лекарство.
Тот молча проглотил таблетки, откинулся на спинку и повернулся лицом к стене. Чарльз разложил таблетки кучками на дне эмалированной миски и жестами объяснил старухе, что она должна давать мужу за раз только одну дозу. К сожалению, это все, что мы могли сделать.
На следующий день, возвращаясь после утренней прогулки по лесу, мы заметили вчерашнего больного. Он сидел на пороге хижины, широко улыбаясь беззубым ртом. На его лице не было видно ни малейших следов недавнего недуга. Он встал, церемонно потряс нам руки и представил трех новых пациентов. У одного раздулась челюсть, второй страдал от дизентерии, у третьего на плече кровоточила рана.

Семьдесят два каменных «колокола» несколькими рядами окружали гигантскую центральную ступу. Каждый «колокол» — полый, его стенки представляют собой решетку, а под ним заточена каменная статуя Будды в позе, символизирующей наставление. Лишь в одном месте Будда не был защищен «колоколом», его фигура отчетливо просматривалась со всех сторон. На последней платформе к небу устремлялась завершающая ступа, огромная, гладкая, с мягкими контурами — центр, сердце, зенит всего храма.
Боробудур, едва ли не лучшее творение буддийской архитектуры периода ее расцвета, был воздвигнут в середине VIII века. Каждая его деталь символизирует буддийское представление о мире. Мы не смогли увидеть нижнюю террасу храма, поскольку она лежит ниже границы нынешнего его основания. Считалось, что создателям храма пришлось засыпать ее, чтобы предохранить пирамиду от разрушения: еще в ходе строительства она якобы стала оседать под тяжестью каменного груза. Но когда один за другим стали откапывать захороненные барельефы, то выяснилось, что на них изображены дьявольские сцены страстей и раздоров, и теперь полагают, что нижнюю террасу сознательно засыпали землей, тем самым отведя ей особое место в символической структуре храма. Прежде чем переступить порог, паломник должен подавить и похоронить в себе все мирские страсти и желания. Затем по мере восхождения по ступеням храма он как бы символически повторяет жизнь Будды, очищая дух от повседневной суеты, и, достигнув верхней террасы, приближается к простоте и высшей гармонии, олицетворением которой является последняя гигантская ступа.
Строительство Боробудура было завершено незадолго до того, как буддизм уступил место индуизму, ставшему официальной религией страны. Шестьсот лет спустя индуизм, в свою очередь, был вытеснен с Явы, найдя прибежище на Бали, где сохранился и поныне, а господствующей религией в стране стало мусульманство. Великий храм оказался в чужом краю — одинокий холм, покинутый богомольцами. И все же, хотя буддизм на Яве почти полностью отошел в прошлое, одухотворенное величие Боробудура передается каждому, кто поднимается по его ступеням. Окрестные жители по-прежнему относятся к нему с благоговением; к единственному незащищенному Будде на верхней террасе ходят с подношениями; перед скульптурой всегда стоит простая корзинка с дарами, а в руках у Будды — лепестки цветов.