Храмы были мрачны и пусты. Их скрывала густая тень деревьев, стеной стоявших вокруг. Неожиданно из леса донеслись пронзительные крики, и на просеке, ведущей к храму, показалась стая обезьян. Они двигались без всякой опаски: никто не причинял вреда священным животным. Обезьяны запрыгали вокруг, возбужденно галдя. Они по опыту знали, что люди приходят сюда не с пустыми руками. Мы не стали испытывать их
терпение и начали бросать им кукурузные зерна.
Старый самец, предводитель стаи, медленно и важно прошествовал к месту раздачи угощения и оскалил зубы, оповещая тем самым, что ему по праву причитается «львиная доля», а узурпатору не поздоровится. Никто и не смел посягать на зерна, попавшие в поле зрения вожака.
Многие самки несли детенышей, прилепившихся к их животу. Некоторые малыши отрывались от матери и пробовали бегать самостоятельно, тоненько попискивая. Мы смотрели на них с жалостью, до того звереныши были худы, но попытки дать им кукурузу пресекались взрослыми, которые действовали со скоростью истребителя-перехватчика. Наконец мне удалось обмануть бдительность папаш и мамаш и сунуть горсть зерен симпатичному малышу. Он тотчас запихнул угощение в рот. Это движение не ускользнуло от бдительных материнских глаз. Она молнией метнулась к чаду и, сунув его голову под мышку, раскрыла ему пасть. Бедное дитя визжало от возмущения, но мать невозмутимо выгребла зерна изо рта ребенка и сунула в собственный. Потом с сознанием выполненного родительского долга отпустила малыша.
Чарльз приступил к съемкам. Его внимание привлек заросший мхом барельеф внутри храма. Поглощенный своим занятием, он оставил открытым кофр, в котором принес кинокамеру. Едва Чарльз отвернулся, как один молодой удалец подскочил к кожаной коробке, схватил приглянувшийся ему светофильтр и с победным воплем взлетел на соседнее дерево. Там он стал пробовать игрушку на зуб.
Мы долго пытались сманить вора на землю. Зазывное сюсюканье, предложение пищи — ничего не действовало. По счастью, у нас был запасной набор светофильтров.
На юго-восточной оконечности острова, в Кусамбе, мы обнаружили еще один храм, посвященный животным. Святилище стояло перед входом в пещеру, где обитала большая колония летучих мышей.

Петухи вновь сходятся в схватке.
Наконец у одной птицы сквозь перья под крылом начинает расплываться черное пятно, и наземь падают капли крови. Птица серьезно ранена. Она снова норовит убежать с ринга, но ее ловят и ставят перед
разъяренным противником. Раненая птица всеми силами пытается увильнуть, не ведая, что петушиный бой кончается только смертью одного из гладиаторов. Судья-хронометрист ударяет в гонг и подзывает помощника. Тот ставит на ринг клетку в форме колокола и сажает туда обоих бойцов. Отсюда уже сбежать невозможно, и победитель добивает раненого.
Следующий бой оказался более захватывающим, поскольку обе птицы выказали храбрость. Раунд за
раундом они рвали друг у друга бородки и перья на шее, ударяя стальными шпорами до тех пор, пока обе буквально не истекли кровью. Между раундами хозяева старались привести их в чувство, вставляя петушиный клюв себе в рот и вдувая им в легкие воздух, или же макали палец в кровь и давали петуху пробовать ее. Вскоре один из противников, ослабев от потери крови, не сумел избежать смертельного удара и рухнул, конвульсивно дергаясь, на землю. Победитель продолжал клевать поверженного до тех пор, пока владелец не оттащил его.
В тот день лишилось жизни много птиц и немало денег перекочевало из рук в руки. Вечером во многих домах ели курятину с рисом. Боги могли быть вполне довольны.
Балийцы верят, что их остров населен не только людьми, но и целым сонмом Духов, добрых и злых. И те и другие требуют внимания. Злым нужно делать подношения, чтобы умерить их злость, а добрым — что бы те чувствовали себя в довольстве и в трудную минуту пришли на помощь.
Духи обитают повсюду — в ручьях и колодцах, водопадах и озерах, камнях и скалах; иногда они принимают обличье деревьев или животных. Даже человек рискует потерять душу, если в него вселится злой демон.
Многие балийские храмы стоят в излюбленных местах обитания духов — при слиянии рек, на склонах вулканов, перекрестках дорог. Иногда храмы строили для целых колоний диких животных, в которых могли перевоплотиться души предков.
В Сенгере, селении в центре острова, мы обнаружили два храма на опушке небольшого леса, облюбованного обезьянами. Как выяснилось, в лесу обитали две стаи, каждая на своей территории, во главе с самцом-предводителем.

Баронг еще выделывал смешные движения, когда гамелан взял мощный аккорд. Все повернулись к воротам храма, откуда появилась зловещая маска: из открытой пасти устрашающе торчат острые клыки, спутанные волосы рассыпаны по плечам.
Фигура в маске огромными прыжками спустилась на арену и, подлетев к баронгу, начала страстно жестикулировать. В воздухе замелькали утрированно загнутые когти. Это была Рангда — ведьма, обитающая в самом страшном месте селения, на кладбище. Как и баронг, Рангда наделена большой властью, но в отличие от него причиняет людям только зло.Оба исполнителя закружились по арене, как бы ни обращая внимания друг на друга. Вслед за ведьмой и храма выпорхнула стайка второстепенных персонажей тоже в масках; они составили живой фон для бароне и Рангды. Но вот оба героя сошлись лицом к лицу,
вернее, маска к маске. Баронг, щелкая челюстями, бросился на ведьму; Рангда, испустив хриплый вопль, отступила. Битва становилась все яростней, гамелан гремел так, что, казалось, содрогались небеса, толпу охватило непритворное волнение.
Постепенно ход сражения склонялся в пользу ведьмы. И оно совсем не выглядело театральным представлением— действо превращалось в зримый конфликт между двумя непримиримыми силами. Даже нам, людям иной культуры, казалось необыкновенно
важным, чтобы баронг не пал в сражении. А толпа, затаив дыхание, следила за происходящим; не вызывало сомнений, что эта битва была исполнена для них огромного смысла. Ладони у меня взмокли от напряжения и волнения.
В тот момент, когда победа Рангды уже казалась неотвратимой, из ворот храма с душераздирающими воплями, размахивая короткими мечами, выбежали два десятка мужчин и выстроились по обе стороны баронга. Глаза у них были полузакрыты, по телу струился пот, движения были отрывисты; особенно поражало, с каким неистовством они трясли мечами. Я понял, что все мужчины находились в состоянии транса.
Круг воинов начал сжиматься вокруг Рангды. Баронг энергично тряс головой, бренча и звеня украшениями. Он подбадривал своих сторонников, с силой ударяя пятками оземь. Но вот Рангда издала леденящий душу вой, схватила полы своей одежды и распахнула ее. Этот жест околдовал мужчин, и они повернули мечи острием к своей груди.

Но по мере того как опускалась темнота, настроение присутствующих менялось. Музыка гамелана стала отрывистой, в ней нарастала тревога. И вот по ступеням стремительно скатился баронг — один из грозных и могущественных духов балийского пантеона.
Это было огромное четвероногое чудище с телом, покрытым седыми космами; на позолоченных ремешках болтались многочисленные металлические зеркальца; длинный позолоченный хвост завернут в священную материю; к кончику хвоста привязан звонкий колокольчик. Голову скрывала громадная маска с выпученными глазами, вывороченными губами и длинной бородой из заплетенных человеческих волос, Баронг—дух леса. Как и многие балийские духи, 0н может быть и добрым и злым. Балийцы стараются заручиться его расположением и не скупятся на подношения. Задобренный дух защищает общину. Во многих деревнях на острове имеются сразу несколько баронгов. Маски и шкуры для них делаются по указанию священника, который, в свою очередь, получает инструкции от самого баронга, когда находится в состоянии транса. Готовый костюм освящается, и с этого момента считается, что он наделен сверхъестественной силой. Мы видели несколько подобных шкур; они висели в нише внутреннего дворика храма, куда жители приходят с приношениями священному чудищу.
Танец баронга исполняют двое мужчин, и он требует немалого искусства. Строго говоря, это целое действо, ритуал. Довольно часто исполнители впадают в транс; считается, что в них тогда вселяется баронг.
Заиграл гамелан, баронг запрыгал по арене, тряся маской и звеня украшениями. Затем, к удовольствию толпы, он подкрался к оркестру и начал «соблазнять» цимбалиста. Чудище легло на брюхо и, извиваясь, несколько раз клацнуло челюстями, после этого, легко вскочив, прогнулось назад, да так, что султан на голове едва не коснулся хвоста, и, словно выпущенное из лука, перенеслось на противоположный край площадки. Я подумал, что на европейской сцене так изображают в пантомиме коня, только, разумеется, облачение не столь красочно. Примечательно, что баронг, даже развлекаясь и дразня сопровождавших его мелких духов, совсем не выглядел комично или нелепо. Каждое его движение было исполнено величия, и его власть над присутствующими ни у кого не вызывала ни малейшего сомнения.

Вскоре появились музыканты в праздничных саронгах и белоснежных головных повязках; они чинно заняли свои места. Зарокотали барабаны, за ними с поразительной слаженностью вступил оркестр. Гамелан виртуозно исполнил пьесу; аккорды, насыщенные богатой гармонией, сменялись каскадами серебряно-чистых нот. Во время игры музыканты смотрели прямо перед собой, словно не замечая никого, в том числе и рядом сидящих коллег. Темп задавал ударник. Он мастерски менял ритм: то барабанил палочками в стремительном крещендо, то едва касался инструментов ладонями в тихих пассажах.
Закончив увертюру, гамелан заиграл легонг, который мы узнали с первых же тактов. Зрители уставились на резные ворота храма, куда вели семь ступеней. Ворота раскрылись, и появилась первая исполнительница легонга — хрупкая девочка, застывшая в причудливой позе. Ее костюм поражал своим великолепием. На ней поверх туго обтягивавшего платья был надет длинный передник из красного шелка с золотым шитьем, на шее — ожерелье из тонких позолоченных ремешков, на голове — своего рода кожаный шлем, усыпанный золотыми блестками и увенчанный цветами красного жасмина. Лицо было густо напудрено рисовой мукой, брови сбриты и четко нарисованы углем, на лбу выделялись три белых пятна — метки рода танцовщицы.
Несколько минут она стояла на верхней площадке, прищелкивая пальцами и извиваясь. Ее детское тело, казалось, было совсем лишено костей. Вскоре появилась вторая танцовщица в точно таком же костюме и таком же убранстве. Издали они выглядели близнецами.
Плавно сойдя по ступеням, девочки продолжили танец на арене, подняв босыми ногами пыль. Сюжетом пантомимы, которую они исполняли, была сказка о короле, вознамерившемся украсть принцессу. Эту легенду их предки привезли с Явы четыреста лет назад; все присутствующие знали ее наизусть, и каждое движение танцующих имело для них четкий и ясный смысл.
Музыка внезапно оборвалась, и девочки мелкими шажками заспешили назад, в храм.
За первым танцем последовали другие. Все исполнители имели характерную внешность, а танцы — собственный рисунок. Из храмовых ворот появлялись персонажи в гротескных масках, как того требует традиция. Представление принимало подчас комедийный характер, и зрители разражались громким смехом.

Оркестр покорил нас.
Полный гамелан включает двадцать-тридцать человек; каждый музыкант ведет свою партию с безукоризненной точностью, которой мог бы позавидовать любой европейский оркестр. Ни одна самая сложная композиция не записывается, ее держат в памяти, хотя репертуар столь обширен, что музыканты могут играть часами, не повторяясь.
Высокое профессиональное мастерство достигается колоссальным трудом. Каждый день с наступлением сумерек деревенские музыканты собираются в беседке и начинают репетицию. Едва по деревне разносятся звенящие каскады ксилофонов и сочные удары барабанов, как мы с Супрапто отправляемся их слушать. Руководит гамеланом, как правило, барабанщик, он же задает темп. Обычно ударник прекрасно играет и на остальных инструментах; часто мы видели, как останавливал оркестр, подходил к ксилофонистам и показывал, как нужно сыграть ту или иную тему.
На одной из таких репетиций мы впервые увидели, как три девочки исполняли один из самых красивых и грациозных балийских танцев — легонг. Им было лет по шесть, не больше. Музыканты расположились по трем сторонам квадратной площадки, а на образовавшейся сцене начинающие танцовщицы отрабатывали па. Танцмейстером была пожилая седовласая женщина, сама славившаяся в юности исполнением легонга. Метод обучения был предельно наглядный: наставница бесцеремонно поворачивала головы, руки и ноги учениц в нужном направлении. Музыка лилась час за часом, и девочки под зорким взглядом педагога кружились по сцене, притоптывая ногами, вращая в такт кистями рук и «стреляя» глазками.
К полуночи гамелан смолк, урок закончился. В ту же секунду как по мановению волшебной палочки танцовщицы превратились из серьезных балерин в замурзанных смеющихся девчушек и с визгом и хохотом припустились домой.
Однажды мы прослышали, что в деревне на южном побережье острова должна состояться праздничная церемония; гамелан и танцоры этого селения пользовались высокой репутацией. Говоря о них, наши информаторы закатывали глаза и цокали языками. Естественно, нам захотелось отправиться туда.
Мы прибыли в деревню к вечеру. Перед воротами храма, вокруг утоптанной площадки, уже бурлила возбужденная толпа. По правую сторону ворот лежали сложенные инструменты большого гамелана.

Семьдесят два каменных «колокола» несколькими рядами окружали гигантскую центральную ступу. Каждый «колокол» — полый, его стенки представляют собой решетку, а под ним заточена каменная статуя Будды в позе, символизирующей наставление. Лишь в одном месте Будда не был защищен «колоколом», его фигура отчетливо просматривалась со всех сторон. На последней платформе к небу устремлялась завершающая ступа, огромная, гладкая, с мягкими контурами — центр, сердце, зенит всего храма.
Боробудур, едва ли не лучшее творение буддийской архитектуры периода ее расцвета, был воздвигнут в середине VIII века. Каждая его деталь символизирует буддийское представление о мире. Мы не смогли увидеть нижнюю террасу храма, поскольку она лежит ниже границы нынешнего его основания. Считалось, что создателям храма пришлось засыпать ее, чтобы предохранить пирамиду от разрушения: еще в ходе строительства она якобы стала оседать под тяжестью каменного груза. Но когда один за другим стали откапывать захороненные барельефы, то выяснилось, что на них изображены дьявольские сцены страстей и раздоров, и теперь полагают, что нижнюю террасу сознательно засыпали землей, тем самым отведя ей особое место в символической структуре храма. Прежде чем переступить порог, паломник должен подавить и похоронить в себе все мирские страсти и желания. Затем по мере восхождения по ступеням храма он как бы символически повторяет жизнь Будды, очищая дух от повседневной суеты, и, достигнув верхней террасы, приближается к простоте и высшей гармонии, олицетворением которой является последняя гигантская ступа.
Строительство Боробудура было завершено незадолго до того, как буддизм уступил место индуизму, ставшему официальной религией страны. Шестьсот лет спустя индуизм, в свою очередь, был вытеснен с Явы, найдя прибежище на Бали, где сохранился и поныне, а господствующей религией в стране стало мусульманство. Великий храм оказался в чужом краю — одинокий холм, покинутый богомольцами. И все же, хотя буддизм на Яве почти полностью отошел в прошлое, одухотворенное величие Боробудура передается каждому, кто поднимается по его ступеням. Окрестные жители по-прежнему относятся к нему с благоговением; к единственному незащищенному Будде на верхней террасе ходят с подношениями; перед скульптурой всегда стоит простая корзинка с дарами, а в руках у Будды — лепестки цветов.

К концу следующей недели мы разрешили ряд проблем, но на смену им пришли новые, куда более серьезные, Мне пришлось вылететь в Сурабаю, на востоке Явы, за очередными пропусками, оставив Чарльза сражаться в одиночку в Джакарте. Когда я вернулся, доброжелательница из министерства информации уже вплотную занималась нашими делами. Чарльз как раз закончил оформление анкеты. Более подробного
документа мне до той поры видеть не приходилось: на восьми экземплярах красовались его фотографии
анфас и в профиль, специально изготовленные для этой цели, полный набор отпечатков пальцев и ряд
разнокалиберных печатей. На заполнение анкеты у Чарльза ушло три дня, проведенные главным образом в очередях, так что он был весьма доволен благополучным завершением испытания. Мне стало немного обидно.
— Ньонья, — спросил я, — а разве мне не полагается такой анкеты?
— Нет. Это, можно считать, излишняя роскошь. Просто мне надо было чем-то занять туана Лейгуса, пока вы были в отъезде.
По прошествии трех недель мы были так же далеки от, получения требуемых официальных бумаг, как и в первый день. Я решил довериться нашей доброжелательнице.
— Завтра мы должны уехать, — сказал я ей заговорщицким тоном. — Больше у нас нет времени на хождение по инстанциям. Ждать бессмысленно.
— Прекрасно, — ответила дама, — вы совершенно правы. Я организую вам поездку к храму Боробудур.
— Ньонья, — простонал я, — поймите же наконец, мы — зоологи. Нас интересуют животные. Мы не поедем смотреть Боробудур.
Стоя перед Боробудуром, мы ничуть не сожалели, что уступили настояниям ньоньи. Она так убеждала нас, что мы решили последовать ее совету, хотя бы для того, чтобы отдохнуть от хождений по канцеляриям в Джакарте. Кроме того, поездка обещала стать интересной, поскольку здесь, как мы узнали, готовились праздновать 2500-ю годовщину рождения Будды. Наконец, уговаривали мы себя, храм лежит на пути к острову Комодо, и дополнительные пропуска можно будет раздобыть в провинции, если столичных документов окажется недостаточно.
Честно признаюсь, при виде грандиозного храма всякие соображения о будущем ушли на задний план. Он производил ошеломляющее впечатление. Террасы, ниши и ступени, поднимаясь ряд за рядом по склонам холма, слагались в величественную пирамиду, заканчивающуюся гигантской колоколообразной ступой, устремившей шпиль прямо в небо.

Все сотрудники,
принимавшие нас, были очень любезны и внимательны, но никто не решался подписать документ, пока его не подпишет чиновник другого ведомства.
Наконец после недели бесплодных хождений по инстанциям нами занялась дама с печальными глазами из министерства информации, прекрасно говорившая по-английски. Нас направили к ней поставить какую-то особо важную печать на одном из бесчисленных документов. Мы просидели час в очереди. Дама с любопытством просмотрела наши бумаги и приложила к ним внушительный штамп. Затем она медленно сняла очки и чуть улыбнулась уголками губ:
— Зачем вам это?
— Мы из Англии, приехали снимать фильм. Надеемся побывать на Яве, Бали, Калимантане и добраться до острова Комодо. Наша цель — киносъемки и отлов зверей для зоопарка,
Улыбка, появившаяся на ее лице при слове «фильм», начала таять, когда я произнес «побывать», и вовсе исчезла при слове «звери».
— Адух (Увы), — грустно вздохнула она, — боюсь, это невозможно. Впрочем, —тут ее лицо просветлела — я вам все устрою. Поезжайте-ка посмотреть Бо-робудур. — И она указала на рекламный плакат на стене с изображением знаменитого буддийского храма в центре Явы.
— Ньонъя, — сказал я, употребив уважительное индонезийское обращение к замужней даме, — храм, конечно, очень красив, но мы приехали в Индонезию снимать фильм о животных, а не о храмах.
Она была крайне удивлена.
— Все, — строго сказала она, —снимают Боробудур.
— Возможно. Но мы снимаем животных...
Дама взяла бумаги, которые только что самолично проштамповала, и с мрачным видом разорвала их:
— В таком случае придется начать все сначала. Приходите через неделю.
— Мы можем прийти завтра, у нас очень мало времени. Мы и так уже задержались в Джакарте.
— Завтра, — возразила дама, — начинается большой мусульманский праздник лебаран. Все будут отдыхать.
— Что, праздник продлится целую неделю? — осведомился Чарльз с плохо скрываемым нетерпением.
— Нет, но сразу за лебараном идет троицын день, и все вновь отдыхают.
— Не понимаю, — сказал я. — Ведь ваша страна мусульманская. Неужели христианские праздники тоже отмечаются?
Тут впервые за время разговора наша собеседница вышла из себя:
— Разумеется! Когда мы завоевали свободу, мы заявили своему президенту, что желаем отмечать все праздники, и он их нам даровал.