Сабран занимался приготовлением пищи. Весь запас свежей воды хранился в глиняном кувшине, висевшем снаружи каюты. Несмотря на то что сверху он был прикрыт керамической тарелочкой, там оказалось много личинок москитов. При полном штиле солнце палило так неистово, что до кувшина невозможно было дотронуться, а вода приобрела отвратительный вкус. Сабран сумел превратить ее в довольно приятный и безвредный напиток: вскипятив воду, он растворил в ней несколько стерилизующих таблеток, добавил сахар и кофе. Впрочем, жажда одолевала с такой силой, что было не до капризов. Только когда Сабран в четвертый раз подал нам в качестве единственного блюда отварной, ничем не приправленный рис, я проявил строптивость.
Я решил поговорить с капитаном. Наш предводитель лежал, развалившись на корме, спазматически выкрикивая слова бесконечной заунывной песни.
— Любезный друг, — сказался. — Мы очень хотим есть. Нельзя ли наловить рыбы?
— Нет, — ответил он.
— Почему?
— Нет крючков. Нет лески. Я возмутился:
— Но ведь Тхат Сен говорил, что вы рыбаки! Лицо капитана скривилось, он поцокал языком:
— Нет.
Это был не только тяжелый удар по меню; заявление само по себе показалось исключительно странным, даже загадочным. Если он не рыбак, то кто же? Я закидал его вопросами, но не выудил никакой дополнительной информации.
Пришлось брести назад к Чарльзу. Тот уже доедал свою порцию отварного, ничем не приправленного риса...
После еды мы спрятались от палящего солнца в каюте. Полуголые потные тела липли к жесткой бамбуковой циновке. Из оцепенения меня вывели доносившиеся издалека пыхтенье и хрюканье. Высунув голову, я увидел метрах в трехстах от прау большую стаю дельфинов. Поверхность воды площадью с футбольное поле кипела от всплесков, когда дельфины с бьющей через край жизнерадостностью взлетали над водой, выгибаясь в воздухе. Менее энергичные просто высовывали из воды головы и прочищали легкие через дыхало, громко фыркая и храпя. Именно эти звуки и разбудили меня.
Вначале дельфины двигались в сторону от нас, но потом, заметив застывшую на месте прау, изменили курс и направились прямо к судну. Через несколько секунд вся стая уже была рядом. Мы перегнулись через борт, жадно разглядывая гостей сквозь зеленоватую прозрачную воду.

Весь этот срок тело лежало высоко на дереве под солнцем, дождем и ветром, над ним основательно потрудились насекомые и птицы-падальщики.
Но вот пришло время похорон. Останки опустили вниз и выставили для торжественного прощания перед окончательным погребением.
В полдень из дома вышли музыканты с гонгами. Они заиграли, а группа скорбящих в течение получаса танцевала вокруг воздвигнутого на поляне столба. Церемония была короткой и не произвела особого впечатления.
— Что, уже все? — спросил я.
— Нет. Все будет, когда зарежут буйвола. — А когда это сделают?
— Дней через двадцать, может, тридцать.
Торжества длятся днем и ночью весь месяц, постепенно набирая силу и размах. В последний день устраивается завершающий пир с плясками и выпивкой, обитатели общинного дома с парангами в руках окружают буйвола, танцуя, смыкают круг и в кульминационный момент забивают его.
Мы пообещали награду тому, кто покажет нам орангутана. На следующее же утро первый претендент разбудил нас в пять часов. Мы с Чарльзом схватили камеры и легкой трусцой последовали за ним в лес. Дойдя до места, где даяк заметил обезьяну, мы увидели разбросанную повсюду изжеванную кожуру дуриана—любимой пищи орангутанов. Судя по остаткам, здесь лакомились недавно. На деревьях среди листвы виднелась большая платформа из набросанных веток — обезьяна соорудила себе ночлег. Мы начали обходить окрестности, но, проискав более часа, вернулись в деревню несолоно хлебавши.
В тот день мы совершили еще три безуспешные вылазки в лес, а на следующий день —четыре; деревенским жителям не терпелось получить обещанное вознаграждение в виде соли и табака. Утром третьего дня опять появился охотник, утверждавший, что совсем недавно видел обезьяну. Мы снова со всех ног кинулись за ним, хлюпая по грязи и не обращая внимания на дикие колючки, цеплявшиеся за рукава. Очень не хотелось и на сей раз упустить животное. Наш гид быстрыми шажками перебежал через речушку по стволу дерева, служившему мостом. Я старался не отставать и при этом еще волок на плече довольно тяжелую треногу для камеры. Забежав на ствол, я ухватился за ветку, чтобы сохранить равновесие. Ветка тут же с треском сломалась, я поскользнулся, выронил треногу и, пролетев метра два, ухнул в воду, сильно ударившись о бревно.

Решено было отправиться на место; даяки согласились проводить нас и отнести багаж. Мы быстро сгрузили аппаратуру, захватили немного одежды и пищи. Даяки аккуратно уложили все в корзины. Сабран остался на борту «Крувинга» присматривать за Бенджасмином и другими животными, а мы двинулись с проводниками вдоль берега в лес. В
Вскоре я понял, почему даяки накинули нам лишние два часа хода: лесная тропинка тянулась сквозь заболоченный лес, местами по самым настоящим топям. Озерца помельче мы пересекали вброд, а трясину приходилось преодолевать, балансируя на шатких скользких жердочках. Частенько, когда мы ступали на них, нога уходила по щиколотку в мутную воду. Даяки почти не замедляли шага и шли через препятствия словно по шоссе; мы же продвигались со всей осторожностью, боясь потерять равновесие, и робко нащупывали ногой невидимое бревно, прекрасно понимая, что один неверный шаг — и мы провалимся в глубокое болото.
До поселка даяков добрались за три часа. Общинный дом здесь выглядел более обветшалым, чем тот, что мы видели раньше; настил вместо дощатого был бамбуковый, помещение не делилось на комнаты: семьи теснились за хрупкими ширмами. Дом был явно перенаселен. Жильцы высыпали нам навстречу. Даяки выделили нам угол, где можно было сложить вещи и переночевать. День клонился к вечеру, мы приготовили ужин: отварили рис на камельке возле дома. К концу трапезы уже стемнело. Мы свернули. куртки, положили их под голову и улеглись.
Я вполне могу проспать на жестких досках, но засыпать я привык в тишине, хотя бы относительной. Между тем общинный дом не думал успокаиваться. По всем углам рыскали собаки, отчаянно взвизгивая, когда их прогоняли пинками. В висящих на стенах клетках громко голосили и кукарекали бойцовые петухи. Недалеко от нас группа мужчин была поглощена какой-то азартной игрой: они крутили на жестяном подносе волчок, опуская на него половинку кокосового ореха и громко выкрывая ставки. Совсем рядом громко, распевали женщины, стоя вокруг странного прямоугольного сооружения, покрытого свисающей с балок тканью. Часть домочадцев, не обращая внимания на весь бедлам, преспокойно спали, сгрудившись кучками.— кто растянувшись на полу, кто привалившись к степе, а кто просто сидя, поджав колени и положив го-лону на руки.

На всех были парадные одежды: мужчины —в саронгах и тюрбанах, женщины — в облегающих блузках и длинных юбках. Хозяин дома, принц, сидел скрестив ноги на небольшом возвышении, переговариваясь с важными гостями, попивавшими кофе из маленьких чашечек. Перед ними стояло блюдо с насаженными на бамбуковые палочки кусочками черепашьего мяса. Мальчик услаждал гостей игрой на инструменте, похожем на ксилофон, с пятью бронзовыми пластинами; ударяя по ним деревянным молоточком, он извлекал из него звонкие однообразные звуки.
Супрапто объяснил, что праздник устроен по случаю проведения ритуала подпиливания зубов. Балийцы считают заостренные, неровные зубы атрибутом зверей и демонов, поэтому каждый, достигнув определенного возраста, должен непременно подпилить зубы. В наши дни ритуал уже не так распространен, как в былые времена, однако и сейчас, если умирает человек, не совершивший обряда, его родные перед кремацией подпиливают зубы у трупа, иначе считается, что звериная отметина не позволит ему приобщиться к миру духов.
К полудню из дома вышла небольшая процессия — во главе с юной девушкой в красном одеянии, богато расшитом золотыми цветами. На плече девушка несла рулон такой же материи, а голову ее венчала
изумительной красоты корона из золотых листьев и цветов красного жасмина. Сопровождали девушку несколько женщин постарше, одетых не так ярко. Процессия двигалась сквозь толпу к беседке, завешанной батиком.
На ступеньках беседки девушку ожидал священник в белоснежных ризах. Девушка остановилась перед ним и протянула руки. Священник взял бамбуковую воронку и начал благоговейно лить через нее на пальцы
девушки воду. Совершая ритуал, он что-то говорил, но его слова тонули в звоне цимбал и пении женщин. Священник отложил воронку, ввел девушку в беседку и уложил на кушетку; под головой у нее была длинная подушка, покрытая специальной ритуальной накидкой. Священник освятил инструменты, склонился над девушкой и начал подпиливать ей зубы. Сопровождающие женщины запели громче. Одна из них держала девушку за ноги, две другие — за руки. Если девушка и кричала во время операции, мы бы все равно ничего не услышали за громкими песнопениями. Каждые десять минут священник останавливался и подносил оперируемой зеркало, чтобы она могла следить за процессом улучшения внешности.

Он подошел как раз вовремя, чтобы получить порцию вонючей жидкости, забрызгавшей ему весь саронг. Старик сел на землю и начал хохотать, пока у него не полились слезы.,
Основную часть времени, как уже говорилось, мы проводили неподалеку от кампунга, но иногда
отправлялись по берегу в другие деревни, чтобы исследовать новые участки леса. Ездить приходилось по мощенным грубым булыжником дорогам, преодолевать глубокие рытвины, где колеса уходили под воду, вязнуть в топких болотах, откуда мы выбирались каким-то чудом; задние колеса беспомощно елозили по жидкой грязи, карданный вал надсадно гудел, но мы включали передний ведущий мост и оказывались в конце концов на тверди.
Некоторые автомобилисты ласково называют свои машины женскими или мужскими именами; такое
отношение к неодушевленному предмету мне казалось раньше немного сентиментальным. Однако за время этих поездок мое мнение изменилось. Наш джип обладал ярко выраженным характером, и называть его, конечно же, следовало женским именем. Машина была темпераментной и одновременно капризной, но всегда оставалась исключительно верной. Частенько по утрам, когда мы были одни, без чужих, она не соглашалась заводиться, пока ее не ублажишь как следует заводной ручкой. Зато если за нами наблюдали деревенские жители или кто-нибудь из местных чиновников, которому мы наносили визит, машина послушно оживала при первом же прикосновении к стартеру, словно понимая, сколь существенно для нас отбыть с достоинством. Не раз она проявляла огромное мужество, когда того требовали обстоятельства, и ни разу не отступила перед трудностями.
Ошибочно думать, что машина так и оставалась юной; напротив, признаки дряхлости были налицо.
Однажды в одной из трубок образовалась дыра, и тормозная жидкость начала медленно вытекать. Мы почти перестали пользоваться тормозами; прикосновение к педали заставляло машину отчаянно взбрыкивать,
после чего она круто разворачивалась и выезжала на середину дороги. Перспектива потери всей тормозной жидкости, а вместе с ней и способности машины тормозить вообще стала столь серьезной, что пришлось подумать о профилактических мерах. Мы могли прибегнуть лишь к примитивной терапии: отвинтили протекающую трубку и заткнули дыры двумя камушками.