Неудивительно, что мы не получили ответа на многие вопросы. Лишь в двух!вещах рыбаки были твердо уверены. Во-первых, с месяц назад на озере было больше птиц, а во-вторых, насколько им известно, птицы никогда не устраивали гнезд на соленых отмелях озера.
Когда солнце повисло на горизонте за баобабами и его багровеющие лучи уже не так опаляли землю,
розовый цвет стаи растворялся в пламенном сиянии, озарявшем небо и озеро. Крупные коричневые сарычи и белоплечие вороны, облюбовавшие верхушки деревьев, чистили перышки и прихорашивались. На час-другой опускалась прохлада. В это время мы отправлялись с деревенскими жителями к озеру набрать воды из ям, вырытых примерно в метре от берега. Вода, пройдя сквозь почву, была менее горькой, чем в самом озере, но все равно оставалась грязной и противной на вкус. Ничего не поделаешь, это единственный источник воды; пить ее приодилось много, чтобы восполнить потерю жидкости в результате обильного потоотделения. Из гигиенических соображений мы несколько раз кипятили воду, хлорировали ее с помощью специальных таблеток и, пытаясь избавиться от дурного вкуса, добавляли в кастрюлю молотый кофе или фруктовый экстракт. В итоге она походила на что угодно, только не на воду, однако жажду утоляла, а это было главным.
Во время этих приятнейших вечеров мы отключались от фламинго. Бродя среди баобабов и колючих
кустарников, мы заглядывали в дупла деревьев, раздвигали ветви в поисках гнезд, переворачивали подгнившие бревна в надежде найти еще какую-нибудь живность.
Нам попадались разные птицы — чечевицы, жаворонки, удоды, хохлатые цесарки и стаи маленьких мадагаскарских неразлучников с серенькими головками и зеленым туловищем, но в целом пернатых было мало. Даже на самом озере помимо фламинго мы увидели лишь пару белых цапель, компанию красноклювых уток и стайку элегантных длиннокрылых маскаренских крачек
Depra, появлявшихся под вечер. Нам не попалось ни змей, ни млекопитающих. Только один раз, откатив ногой бревно, я увидел свернувшегося клубком крошечного колючего тенрека, спавшего в уютном логове, выстланном сухими, бурыми листьями.
Зверек был сантиметров пятнадцать в длину, с вытянутой мордочкой, булавочными глазками и влажным острым носом, обрамленным длинными усами, а спина густо покрыта короткими иголками, отчего он выглядел в точности как миниатюрный ежик; если бы я не знал, что ежи на Мадагаскаре не водятся, я бы наверняка принял его за такового.

Мы разбили лагерь недалеко от рыбацкого поселка. На топком берегу соорудили прямоугольный навес, натянув на четыре жерди мешковину. Под ним установив на четыре жерди мешковину. Под ним установили камеры. Каждый день с утра мы забирались в это убежище, быстро превращавшееся на солнце в филиал адского пекла, и оттуда наблюдали за птицами, барахтавшимися в теплой воде. В стае выделялись две разновидности: обыкновенные, полутораметровые фламинго белого цвета, с редкими розовыми прожилками на крыльях и малые фламинго — пониже ростом, с тяжелыми черными клювами; у последних розовыми были не только крылья, но почти все оперение.
В столь огромном скоплении живых существ всегда есть что-то волнующее. От красоты зрелища перехватывает дыхание, от бесчисленности птиц кружится голова. Но, кроме того, почти физически ощущаешь сгусток витальной силы, неудержимую любовь к жизни. Можно, разумеется, свести ее к сумме биологических факторов, обусловливающих поведение птиц, можно даже точно установить численность стаи и измерить параметры отдельных особей популяции, и все же завораживающая притягательность картины останется до конца непостижимой.
По утрам птицы равномерно распределялись вдоль южного берега озера. Глубина здесь не превышала тридцати сантиметров, и фламинго с достоинством расхаживали по отмели, высоко задирая розовые ноги, наклоняя длинные шеи и погружая в воду изогнутые клювы.
Действуя глоткой, словно насосом, они пропускали воду через пластинки внутри клюва, отфильтровывая частички пищи, а воду выбрасывали через боковые щели. У обоих видов фламинго механизм фильтрации одинаков, но воду они зачерпывают на разном уровне; малые фламинго выискивают микроскопические водоросли на глубине пяти-шести сантиметров, а обыкновенные фламинго опускают клюв глубже, собирая мелких ракообразных и другую крохотную живность.
Птицы питались обычно до полудня. К этому времени тепловое излучение с поверхности озера достигало такой интенсивности, что воздух колыхался и изображения фламинго, переступавших всего в нескольких метрах от камеры, начинали расплываться и дрожать. Съемки становились невозможными, мы с облегчением покидали раскаленное убежище и ретировались в лагерь. Но и там не удавалось укрыться от зноя.

Тем не менее я лелеял надежду отыскать в песках возле пересохшей реки Линта если уж не целое яйцо эпиорниса, то по крайней мере его обломки.
Мы разбили палатку под молочайным деревом, недалеко от десятиметрового колодца — единственного на многие мили кругом. Люди приходят сюда из далеких селений; вытягивая воду ведром, пьют сами, поят пригнанный скот. Животных держат поодаль, в тени кустарниковых зарослей, метрах в ста от водопоя, и по нескольку подводят к колодцу; возле него сделаны три цементных желоба, куда наливают воду для животных. В основном это зебу — тощие создания с изъеденной слепнями шкурой и широко расставленными рогами. Кроме них мы видели коз с удивительно тонкой белой шерстью. Такое шелковистое руно высоко ценится v арабских торговцев. Они называют эту шерсть му-хайяр — «отборная», а мы трансформировали это слово в «мохер».
Внешне местные жители походили на типичных африканцев; мужчины коротко стригли курчавые волосы, а женщины заплетали их в двадцать-тридцать тоненьких косичек. Я внимательно наблюдал за приходившими к колодцу: ведь сто лет назад Виктор Сганзен видел,что здешние люди носят воду в скорлупе от огромных яиц. Может, этот способ и сейчас в ходу?
Каждый — мужчина, женщина, ребенок — имел при себе какую-либо тару: железное ведро, консервную банку, металлическую флягу, высушенную тыкву, разрезанную пополам канистру из-под машинного масла с приделанными к ней веревочными ручками, но ни у кого не было ничего даже отдаленно напоминавшего яйцо. Надежды на то, что удача сама приплывет к нам в руки, становились все более призрачными...
Жоржу очень хотелось найти для коллекции института необычных, похожих на кукушку птиц, обитавших, по некоторым предположениям, в здешних кустарниках. Он отправился на рекогносцировку, а мы с Джефом решили начать активные поиски выеденного яйца — в полном смысле слова. Неужто не найдем хоть кусочек, хоть часть скорлупки!
Солнце палило нещадно, на небо нельзя было взглянуть, а в дюнах припекало, как на сковородке. Поверхность песка раскалилась так, что ходить по нему босиком было пыткой. Даже отраженный свет больно бил в глаза, приходилось щуриться. При каждом шаге песок оседал под ногами, и это делало ходьбу вдвойне изнурительной.

Я рассчитывал отправиться в гости к ящерам как можно раньше, но Халинг страшно долго одевался, готовясь к путешествию, потом никак не мог собрать людей, чтобы тащить наш багаж. Словом, мы провозились часа два. Наконец общими усилиями спустив пятиметровую шлюпку на воду и загрузили ее кино- и фотокамерами, треногами, магнитофонами, положив напоследок две козьи туши, надетые на длинные бамбуковые жерди.
Солнце уже висело над коричневыми горами, когда мы отвалили от берега. Халииг сидел на корме, держа привязанную к парусу веревку, и, дергая за нее, лавировал на ветре. Вода пенилась вокруг выносных уключин шлюпки. Мы лихо пронеслись мимо отвесного скалистого утеса, на вершине которого замер коршун-рыболов. Его каштановая мантия переливалась на солнце, он был сказочно красив. Чарльз даже замычал от отчаяния: не заснять такой кадр! Но камера лежала где-то под спудом.
Мы пристали к берегу в месте, где к морю сбегала долина, густо поросшая кустарником; слева и справа от нее поднимались почти голые горы. Халинг повел нас вглубь. Здесь не было ни дороги, ни даже тропинки, приходилось продираться сквозь колючие заросли. Мы шли примерно час. Время от времени попадались открытые участки, где из травы торчали редкие пальмы—их тонкие голые стволы тянулись на пятнадцать метров вверх и заканчивались пышной кроной. Узкие листья удивительно напоминали птичьи перья. Нередко встречались мертвые деревья с сухими, бесцветными ветками, растрескавшимися от палящего солнца. Вокруг не чувствовалось никаких признаков жизни, если не считать пронзительного стрекотания насекомых п оглушительных воплей желтохохлых какаду, стаями круживших над головой. Мы перешли вброд засоленную лагуну, чавкая по илистой грязи, и вновь очутились в гуще кустарника. Долина казалась без конца и без края. Сколько еще идти? Неведомо. Было невыносимо душно, небо затянула низкая облачность, не дававшая зною подняться с раскаленной земли.
Впереди открылось усыпанное галькой сухое русло; оно было довольно широкое и ровное, как дорога. Над ложем реки нависал крутой, метров пять в высоту, берег, оплетенный корнями и лианами. Огромные деревья, накренившись, смыкались ветвями с деревьями на противоположном берегу, образуя высокую арку.

Ои закивал и попросил показать ему часы. Я отстегнул и протянул их старику. Тот внимательно изучил хронометр, потом пустил его по кругу; все по очереди смотрели на часы и с восторгом прикладывали их к уху.
— Очень хорошие, — заключил петингги — очень нравится.
— Туан, — ответил я. — Я не могу отдать их. Это подарок отца. Но, — добавил я, — у нас на судне есть подарки.
В комнату снова внесли кокосовые коржики. — Делай мне фото, — попросил петингги. — Здесь был француз. Делал фото. Моя очень довольный.
— Конечно, — ответил я. — У нас на прау есть камера. Когда лодка прибудет, мы сделаем фото.
Наконец петингги решил, что время, отведенное традицией на светскую беседу, кончилось и можно закругляться. Народ потянулся из хижины на берег. Староста указал на лежащую на песке шлюпку.
— Лодка моего сына, — сказал он и с этим откланялся.
Халинг приступил к переодеванию. Процедура смены парадного саронга на рабочую одежду заняла уйму времени. Только через два часа после прибытия в деревню мы спустили шлюпку на воду. Шестеро человек вызвались ехать выручать прау. Мы установили бамбуковую мачту и натянули косой парус. Свежий попутный ветер тут же раздул его, и шлюпка помчалась по неспокойному морю к прау.
Пока нас не было, Чарльз не сидел без дела: он снимал остров с разных точек. На юте валялись камеры и объективы. Островитяне, забравшись на борт, начали с восторгом хватать эти «игрушки». Мы пытались объяснить, что, к сожалению, их нельзя трогать, но слова их не убеждали. Пришлось быстро упаковать все и унести в трюм. Разочарованные комодцы собрались на корме. Когда мы подошли к компании, они весело болтали с капитаном и Хасаном. Халинг держал нашу драгоценную банку маргарина; когда я видел ее последний раз, она была на три четверти полной.
Сейчас сын петингги выскребал пальцами дно; выудив последний кусок маргарина, он смазал им длинные черные волосы. Я посмотрел на остальных. Одни

втирали маргарин в голову, другие просто облизывали пальцы. Все. Банка пуста. Мы лишились всего запаса жира, жарить было не на чем. Теперь нечего даже мечтать о разнообразной диете: в меню отныне будет один отварной рис.
Я чуть не брякнул что-то непотребное, но вовремя осекся.

Проносясь таким образом несколько метров, рыбки плюхались в воду и исчезали.
Мы добрались до трех островков, вошли в пролив между ними — и перед нами открылась вторая бухта. Большая, правильной формы, она показалась мне сказочно красивой. Ее обрамляли голые крутые коричневато-желтые скалы, отчего вид приобретал какое-то колдовское величие. На дальней стороне белела узенькая бахрома песчаного берега, особенно яркая на фоне изумрудно-лилового моря. Скалы переходили там в пологие холмы, у подножия которых просматривалось темно-зеленое пятно. Скорее всего это пальмовая роща, а значит, где-то рядом находится и деревня.
Налегая на весла, мы пошли напрямик через бухту. Вскоре уже можно было различить шлюпку у берега и несколько крытых соломой хижин, уютно расположившихся между пальмами. У меня вырвался вздох облегчения: наконец-то после стольких дней пути и стольких опасностей' цель путешествия близка. Значит, /мы шли верным курсом: остров действительно был Ко-/ модо, потому что только на нем жили люди. Все остальные островки этой группы значились как необитаемые.
Голые ребятишки высыпали к кромке воды, глядя, как мы вытаскиваем лодку на песок. Пройдя по берегу, усыпанному ракушками и обломками кораллов, мы подошли к свайным хижинам, выстроившимся в ряд у подножия округлого холма. Перед одной из них сидела на корточках старуха; она вынимала из корзинки кусочки моллюсков и раскладывала их для просушки на куске грубой коричневой холстины.
— Доброе утро, — сказал я. — Где дом петингги? Она откинула с морщинистого лица длинные седые пряди, сощурилась и, не выказывая ни малейшего удивления от встречи с двумя невесть откуда взявшимися незнакомцами, указала на крайнюю хижину. Резиденция старосты была немного больше и чуть менее ветхая, чем соседние. Мы направились к дому, провожаемые взглядами детей и старух. Песок так накалился, что по нему невозможно было ступать босыми ногами. Мы шли, пританцовывая, и от этого выглядели еще нелепей. Петингги в чистом, изящном саронге, белой рубашке и черной пичи, кокетливо сдвинутой на ухо, ожидал нас в дверях. Он широко улыбнулся совершенно беззубым ртом, крепко полол нам руки и пригласил в дом.
Когда мы вошли внутрь, сразу стало ясно, почему деревня казалась полупустой: комната была полна народа; мужчины сидели на ротанговых циновках, устилавших пол.

..
Сабран хлопотал на камбузе. Он принес на ют котелок с кипящим кофе, предварительно подсолив и хлорировав воду; напиток приобрел специфический вкус, по я прихлебывал его с удовольствием. Солнце вставало на горизонте, согревая наши изможденные полуголые тела. При свете дня можно было как следует рассмотреть бухту. В центре ее находились три крохотных островка. На берегу высилась пирамидальная гора удивительно правильной формы. Береговая линия выдавалась мысом по направлению к трем островкам, за которыми открывался узкий проход — ворота в Индийский океан. Я с жадностью разглядывал остров при дневном свете. Особенно пристально я всматривался в травянистые склоны, втайне надеясь увидеть на прогалине чешуйчатую голову дракона.
Было безветренно. Мы дружно взялись за шесты п стали осторожно подталкивать прау. В центре пролива течение было сильным, так что выходить на глубину при штиле не стоило. Усердно работая шестами, мы черепашьим шагом двинулись к мысу. Судя по карте, три островка закрывали вход в бухту Комодо, во всяком случае, нас с Чарлизом не покидала эта уверенность. В миле от островков мы попали па мелководье, киль парусника заскреб по дну. Делать нечего: сняться отсюда можно только в прилив.
Да, но просидеть три часа на одном месте—на это просто не было терпения. Оставив Чарльза с капитаном и командой, мы с Сабраном спустили маленькую долбленку и погребли вперед. Мне ужасно хотелось проверить, действительно ли это остров драконов.
Лодочка плыла вдоль берега. Под нами густо росли кораллы, днище челнока едва не задевало их. Иногда коралловый выступ не доходил двух-трех сантиметров до поверхности. Наскочи мы на него, крохотная посудина наверняка бы опрокинулась, а оказаться полуголым на острых как бритва кораллах — не большое удовольствие, мне это было известно по собственному печальному опыту. Но Сабран был классным гребцом, он успевал вовремя заметить опасность и одним ударом весла менял курс, обходя препятствие. Я лишний раз порадовался, что он присоединился к экспедиции.
Мы мерно гребли, как вдруг перед носом лодки стали выпрыгивать небольшие рыбки. Они были сантиметров тридцать в длину и прыгали парами или тройками, хвостом скользя по воде. Такого мне еще наблюдать не приходилось: тела рыбок были наклонены под углом сорок пять градусов к поверхности, в воде оставались только кончики хвостов, которые сильно вибрировали.

Приближались сумерки, дул свежий ветер, прау на всех парусах мчалась, подпрыгивая на волнах, к югу. Мы были счастливы: может, уже этой ночью удастся бросить якорь в бухте Комодо! Неожиданно сквозь потрескивание мачты, свист парусов и плеск разбивавшихся о корпус волн донесся грозный рокот. В нескольких метрах впереди вода кипела: здесь сталкивались две стихии. Сильный ветер гнал воду на юг, а течение толкало ее на север. Вся поверхность бурлила от водоворотов. Мы с налета ухнули в воронку, лодку швырнуло с такой силой, что она затрещала по всем швам и отклонилась от курса градусов на двадцать. Капитан рванулся к бушприту и, вцепившись в рангоут, стал отдавать приказания находившемуся у румпеля Хасану; ему приходилось орать во все горло, чтобы перекричать рев разбушевавшегося моря. Остальная команда и пассажиры в панике схватили бамбуковые шесты и приготовились к удару о риф.
Он не заставил себя ждать. Парусник накренился так, что мы с трудом удержались на ногах. Не знаю, каким чудом я не скатился со вздыбленной палубы. Мы вчетвером дружно уперлись в риф шестами, но море рвало их из рук. Было ясно, что крохотное суденышко долго не вынесет поединка с могучим океаном. Резкий порыв ветра сдернул нас с рифа, и лодка тут же попала в объятия течения. Ситуация была не менее опасной, но по крайней мере парусник двигался.
Только теперь, когда самое страшное, казалось, позади, мы по-настоящему испугались. Отступать было некуда, ветер дул прямо в спину, так что, реши мы вернуться, пришлось бы свернуть паруса и отдаться на милость водоворотам. Это было бы равносильно самоубийству. Нет, следовало плыть вперед, только вперед. Прошло несколько секунд. Прау подскочила и клюнула носом: нас затащило в следующий водоворот.
Мы сражались больше часа, не отрывая глаз от моря. К счастью, у нашей прау была такая маленькая осадка, что она легко проскакивала подводные рифы, а те, что выступали над поверхностью, хорошо просматривались издалека — их окружало кружевное «жабо» из пены. Нет сомнений, что деревянная скорлупка не выдержала бы удара с ходу о коралловый выступ, но Хасан умело обходил их, следуя указаниям капитана. Оставалось лишь молиться, чтобы ветер не стих; если он ослабнет, нам не выпутаться из бушующей горловины.

Как завороженные смотрели мы на маленькую оранжевую помацентровую рыбу: она спокойно двигалась среди зарослей анемон, хотя любую другую рыбу, отважившуюся приблизиться к колючим ворсинкам актиний, постигла бы неминуемая смерть.
Вылазку в подводный мнр прервал поднявшийся ветер. Прау начала двигаться на восток. Пора было выбираться наверх, хотя ужасно жаль расставаться с рифом. Уцепившись за веревки, привязанные к борту, мы медленно потащились за судном, опустив лицо в воду. Получилось замечательно: полезное сочеталось с приятным. Риф с каждым метром менял очертания, открывая все новые потаенные уголки. Постепенно кораллы начали уходить вниз, бутылочного цвета вода приобретала темно-фиолетовый оттенок. Морское дно исчезло в непроглядной глубине. Мы с сожалением забрались на палубу, дальше плыть было опасно: в этих водах водились акулы.
Лежа на раскаленной палубе, мы изучали срисованную карту Комодо, пытаясь сопоставить изображенные на ней контуры с береговой линией одного из окружавших нас бесчисленных островов. Капитан не принимал участия в этом процессе. Он просто сидел сзади, дыша нам в затылок, с выражением уныния и безнадежности на лице.
В конце концов мы решили, что одиноко стоявший островок должен соответствовать клочку суши в верхней части карты, так же оторванному от архипелага. Весьма вероятно, что мы ошибались и островок, видневшийся по правому борту, вообще не фигурировал на карте. Тем не менее это было единственное, за что можно было зацепиться при выработке маршрута, и мы остановились на данном варианте. Парусник подошел к проливу, за которым, как мы надеялись, должен лежать Комодо. Я спросил капитана, сможет ли прау пройти здесь. Тот развел руками:
— Кто знает, туан...
Ничего не оставалось делать, как попытаться.
Следующие три часа оказались самыми драматическими за всю нашу экспедицию. Умей я лучше читать карту, я мог бы предвидеть грядущие события и сделать соответствующие выводы. Флорес, Комодо и Сумбава входят в цепь островов длиной в несколько сотен миль, отделяющих море Флорес от Индийского океана. Отсюда следует, что в редких проходах между островами должны быть очень высокие приливы и свирепые течения. Именно в одну из таких ловушек мы теперь шли.

Дельфины, словно решив устроить для нас' представление, выделывали курбеты прямо у носа лодки. Разрезая воду мощными телами, они выпрыгивали так высоко, что их удавалось как следует рассмотреть. У дельфинов были похожие на клюв рты, большие темные дыхала на лбу и озорные глаза, на смешливо поглядывавшие на нас.
Минуты две они резвились вокруг прау, а затем пыхтя и брызгаясь, стали удаляться в сторону маячившего на горизонте острова. Мы с грустью смотрели им вслед: счастливчики, они не зависят от милости попутного ветра, а нам ничего не оставалось, как ждать моря погоды.
С приближением вечера паруса слегка ожили. 5 заметил, что наши окурки отплыли на довольно большое расстояние. Вскоре легкий бриз превратился в ветер, а когда солнце село, нас уже сильно качало. Море расходилось не на шутку. Большие волны, нагоняя прау, задирали корму так, что бушприт глубоко нырял в воду и тут же взмывал высоко к небу. Лежа в ту ночь в тесной каюте, я слушал, как тяжелый гик терся о мачту и урчал, словно пьяный тромбонист. Для меня это была сладчайшая музыка, наполнявшая душу радостным ожиданием.
Весь следующий день держался сильный ветер. Слева по борту на горизонте длинной лентой тянулось побережье Флореса. Косяки летучих рыб проносились перед носом судна. Они поднимались с волной и, прежде чем та успевала опасть, отталкивались от гребня, распускали желто-голубые грудные плавники и парили в воздухе. Рыбы пролетали метров двадцать, лавируя между волнами и круто меняя направление полета. Когда огромный косяк обгонял нас, было такое впечатление, что волны вскипают радужной пеной, глаз не успевал следить за полетом этих прекрасных созданий.
Мы вдруг вспомнили о своих обязанностях кинопутешественников— сколько чудесных мгновений осталось не запечатленными на пленке! Чарльз полез в трюм и достал камеру. Самым колоритным объектом съемок на борту, безусловно, был капитан. Он очень картинно сидел на палубе, лениво облокотившись на румпель, голова в попытке спрятаться от жгучего солнца обмотана саронгом, веки прикрыты в полудреме. Прау стремительно неслась по морю, пенистые буруны веером расходились за кормой.
— Кэп, — обратился я к капитану, — фото? Сон с него как рукой сняло.
— Нет, нет! — резко запротестовал он.