По анатомическому строению тенреки существенно отличаются от ежей, и, хотя они тоже принадлежат к огромному отряду насекомоядных, у них есть ряд черт, характерных для сумчатых. Некоторые зоологи считают тенреков одним из примитивных видов млекопитающих. Подобно многим другим представителям фауны Мадагаскара, тенреки не обитают больше нигде в мире; к их сородичам относятся лишь выдровая землеройка, живущая в лесах Западной Африки, и необычный зверь под названием щелезуб, встречающийся только на Кубе и Гаити.
На Мадагаскаре водится несколько видов тенреков, и все скрывают свое истинное лицо под колючей
мантией. Одни — маленькие, пушистые, черного цвета с желтыми прожилками, другие похожи- на кротов, третьи — на землероек; есть и такие, что прорывают ходы в дамбах рисовых полей и плавают в каналах и на затопленных участках, словно водяные крысы. У одной группы тенреков имеется любопытная отличительная особенность: в хвосте у них сорок семь позвонков — больше, чем у любого другого млекопитающего. Самые крупные тенреки достигают размеров кролика, их иногда называют бесхвостыми — совершенно нелогичное наименование, поскольку хвост отсутствует у многих тенреков. Бесхвостые покрыты плотным, жестким мехом с редкими маленькими иголками, торчащими на загривке.
Позднее, когда нам удалось поймать еще несколько тенреков, представлявших разные виды, мы убедились, что ведут они себя в зависимости от «доспехов», которыми их наградила природа. Наш маленький колючий тенрек сворачивался в клубок, и, хотя это получалось у него не столь идеально, как у ежа, он вполне мог защитить себя от собак и других любителей свежатины,
получавших вместо мясного блюда полный рот иголок. В таком положении он проводил весь день, а вечером разворачивался и суетливо трусил по загону, принюхиваясь к незнакомым предметам и пытаясь сориентироваться в обстановке, справедливо не полагаясь в этом вопросе на свои крохотные глазки. Когда мы дотрагивались до него, он дёргал телом, явно пытаясь кольнуть наши пальцы. Если мы не отставали, он иногда щелкал игрушечными челюстями, грозя укусить, но чаще сворачивался, пряча голову между задними лапами, и ощетинивал все свои колючки, занимая круговую оборону.
Такой способ защиты породил целое поверье: ни один уважающий себя малагасиец не станет есть мясо тенреков, боясь потерять мужество и заразиться трусостью; почему-то считается, что зверек проявляет
трусость, когда вместо активных действий просто сворачивается в клубок.

К несчастью для животных, старые поверья быстро отмирают даже в

таких заброшенных уголках Мадагаскара. Однажды вечером к нам пришел человек из деревни и предложил поймать нескольких сифак. Мы отказались, а Жорж, как мог, пытался убедить крестьянина в том, что его действия противозаконны. Слова не произвели никакого впечатления. Уверен, предложи я ему пару франков, он притащил бы нам сколько угодно сифак, живых или мертвых.
По правде говоря, поимка зверьков не представляет особого труда, поскольку сифаки очень доверчивы: когда они сидят на ветке, к ним можно подойти вплотную, если не делать резких движений.
День за днем мы снимали их на пленку. Обычно утро сифаки проводили в «спальне» — на верхушках качающихся дидиерей, греясь на солнце и срывая листочки. В самое жаркое время дня они спускались пониже в тень и дремали, лениво развалясь на ветках в замысловатых позах; иногда мы всерьез опасались за них: случалось, сифаки просто приваливались к стволу, оставляя лапы болтаться в воздухе, или сворачивались клубочком; иногда — это, пожалуй, было самое комичное — они вытягивались на ветке во всю длину, свесив вниз передние и задние лапы.
Каждый день, около четырех часов, семейство из пяти сифак подбиралось к деревне полакомиться плодами тамариндовых деревьев, похожими на бобы. Они резво прыгали с ветки на ветку, карабкались по ним, словно матросы по вантам, частенько отваживаясь забираться на тонкий прутик, чтобы сорвать особенно приглянувшийся фрукт. Больше часа сифаки носились, удовлетворенно чавкая, у нас над головой. Их белоснежная шерстка в лучах заходящего солнца становилась золотисто-медовой. С наступлением темноты они возвращались в свою надежную крепость — заросли дидиерей.
Как-то вечером парочка сифак замешкалась. Самка уселась на горизонтальной ветке, болтая ногами и расчесывая зубами шерсть. Сзади к ней подкрался самец. Она делала вид, будто не замечает его. Неожиданно он прыгнул на нее, чуть не сбив с ветки борцовским приемом «полунельсон». Она повернулась, выскользнула из цепких объятий ухажера и зажала его голову под мышкой. Он начал извиваться, потом обхватил ее вокруг талии двумя лапами и крепко прижал. Она широко раскрыла рот, не издав ни звука.

Маргарина ведь все равно не вернешь.
Вместо меня заговорил Халинг.
— Туан, — сказал он, почесывая голову жирными пальцами. — У тебя есть расческа?
В тот вечер наш парусник благополучно бросил якорь в бухте Комодо. Мы сидели в хижине петингги, подробно обсуждая наши планы. Петингги называл гигантских ящеров буайя дарат, что означает «сухопутный крокодил». Он сказал, что на острове их много, иногда они приходят даже в деревню и роются в отбросах. Я спросил, охотятся ли на ящеров. Он отрицательно покачал головой. Буайя совсем не такие вкусные, как дикие кабаны, какой толк убивать их? И потом, добавил он, это опасные звери. Два месяца назад один из жителей деревни шел сквозь кустарник и споткнулся о ящера, затаившегося в траве аланг-аланг (императа цилиндрическая). Тот огрел его могучим хвостом так, что человек рухнул, потеряв сознание. Монстр в ярости накинулся на жертву. Рамы оказались такие жуткие, что. человек умер вскоре после того, как его нашли. .. Не поручусь за достоверность этой истории. Вполне возможно, это одна из типичных деревенских баек, рассказываемых с целью ошеломить заезжего иностранца.
Мы спросили петингги, чем можно подманить ящера: нам хотелось заснять зверя вблизи. Не задумываясь староста сказал, что у ящеров очень острое обоняние и они придут издалека на запах гниющего мяса. Он пообещал забить вечером двух коз; завтра его сын отнесет их на другой конец бухты, где в обилии водятся буайя. Все будет в порядке.
Ночь была светлой. Южный Крест сверкал в небе над зубчатым силуэтом Комодо. Наш парусник плавно покачивался в спокойных водах бухты. Впервые за шесть дней мы поужинали без риса: Сабрану удалось раздобыть две дюжины крошечных куриных яиц, и он соорудил нам гигантский омлет. Члены экипажа запивали его холодным, чуть пенящимся кокосовым молоком. Потом мы с Чарльзом улеглись на палубе, заложив руки за голову и глядя на незнакомые созвездия. Иногда черное небо прочерчивали падающие звезды, оставляя за собой светящийся след. Вода вокруг была чернильного цвета, и над пей плыли звуки гонгов из деревни.
Из головы не выходила завтрашняя встреча с драконом. Волнение было так велико, что я долго не мог заснуть...
Мы проснулись на заре и переправили оборудование в шлюпке на берег.

— Лосмен\ — завопил он мне прямо в ухо.
Способ возымел действие: я сразу вспомнил значение слова. Мы взяли багаж и понесли его к грузовику, который, как выяснилось, действительно принадлежал Тхат Сену. Машина со страшным ревом двинулась к городу. По дороге мы вынуждены были молчать, поскольку разговаривать при таком шуме было бессмысленно.
Лосмен на Флоресе ничем не отличался от остальных гостиниц в маленьких городах Индонезии — ряд темных цементных клетушек с длинной общей верандой; в каждой комнате стояло дощатое прямоугольное сооружение с тоненьким свернутым матрацем, призванное служить кроватью. Мы разложили вещи и вернулись к Тхат Сену.
Битый час мы трудились над словарем, пытаясь сориентироваться в обстановке. Грузовик Тхат Сена был единственным в Маумере транспортным средством; кстати, его сделали пригодным для езды совсем недавно— машине предстояло совершить бросок до деревни Ларантука, что в двадцати милях к востоку (нам же надо было в прямо противоположную сторону). В Ла-рантуке это сокровище пробудет неделю, пока его подготовят к обратному путешествию в Маумере. Грузовик был жизненно важным винтиком в транспортной системе острова, и реквизировать его было просто немыслимо. Тхат Сен обнадеживающе улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал:
— Не расстраивайтесь. Забудьте грузовик.
Мы с Чарльзом и Сабраном мрачно переглянулись.
— Не расстраивайтесь, — повторил Тхат Сен. — У меня идея. Цветные озера Флореса. Очень знаменитые. Очень красивые. Очень близко. Забудьте ящериц. Снимайте озера.
Мы дружно отвергли эту идею. Другой путь на Ко-модо лежал через море; может быть, на причале в Маумере сыщется моторное судно? Тхат Сен уверенно замотал головой, не оставляя сомнений, что такового нет. Может, рыболовный баркас — прау!
— Может быть, — ответил Тхат Сен.
Мы даже не успели как следует поблагодарить его за заботу и терпение, как он рванул в своем громыхающем грузовике искать нам лодку.
Вернулся он поздно вечером. Выскочив из грузовика, беспрерывно утирая пот со лба и широко улыбаясь, Тхат Сен сообщил, что все а порядке. Весь рыболовный флот ушел в море, но, по счастливой случайности, одна прау осталась в гавани, и он привел капитана для переговоров.

Конечно, можно было попросить команду «Крувинга» выступить в роли носильщиков, но мы боялись, что они воспримут это как унижение. Поэтому представьте себе, как мы были тронуты, когда вечером в каюту пришел Манап и мрачно сообщил, что Па договорился с администрацией порта и получил разрешение подогнать «Крувинг» к борту «Кратона», так что, если мы желаем, он и его товарищи перенесут наш багаж.
Экипаж работал дружно и с охотой, поднимая вещи на высокий железный борт «Кратоиа». Каждый раз, когда очередная клетка взлетала вверх, вслед ей неслись веселые прощальные реплики. Наконец все было погружено, животных под присмотром Сабрана разместили в тихом углу палубы, а багаж заперли в каюте. Когда последний предмет был благополучно уложен, вся команда — Па, Хидуп, масинис, Дулла и Манап —выстроилась в шеренгу перед каютой для прощания. Один за другим они тепло жали нам руки и желали «села-мат джалан». Расставаться с ними было очень грустно.
Вопрос о том, как добраться до Комодо, мало занимал жителей Сурабаи. Островок лежит в пятистах милях к востоку от Явы, пятым в цепи островов, протянувшейся на тысячу миль. Ни один из чиновников, с которыми мы беседовали, не знал, как попасть на Комодо. Оставалось начать собственные поиски.
Клерк пароходства никогда не слышал такого названия. Пришлось подойти к висевшей на стене карте и показать ему Комодо — крошечное пятно между островами Сумбава и Флорес. Испещрявшие карту черные линии маршрутов его судоходной компании словно нарочно обходили стороной именно это место. Только один восточный маршрут, петлявший между островами, вселял некоторую надежду. Он шел вниз к Сум-баве, затем поднимался вверх, огибая Комодо, и снова сворачивал вниз к острову Флорес. Комодо располагался в пределах досягаемости портов на Сумбаве и Флоресе.
— Когда отходит это судно? — спросил я, указывая на черную линию.
— Следующее судно, туан, будет через два месяца,—живо отозвался клерк.
— Через два месяца, — заметил Чарльз, — мы уже будем в Англии.
— А нельзя в Сурабае зафрахтовать катер или баркас прямо до Комодо? — спросил я, стараясь не впадать в отчаяние.
— Нет,— сказал клерк. — А если бы и было можно, все равно ничего бы не вышло. С такими судами много мороки.

Он кормил зверей и птиц, чистил клетки, готовил еду и без всякой просьбы стирал наше белье, едва мы бросали его в корзину. Однажды вечером я сказал, что после Калимантана экспедиция планирует двинуться на восток, к острову Комодо, на поиски гигантских ящеров. Его глаза заблестели от восторга, и в ответ на предложение поехать с нами он схватил мою руку и затряс ее, радостно повторяя: «Это о'кей, туан, о'кей».
Как-то утром Сабран сказал, что здесь неподалеку живет его приятель, даяк по имени Дармо, в свое время помогавший ему ловить зверей. Есть смысл навестить его: возможно, у даяка есть добыча, которую он согласится продать.
Дармо жил в маленькой хижине на сваях, покосившейся от старости. Сам охотник тоже был стар. Видимо, он очень давно не стригся: сзади волосы ниспадали ему на спину, а спереди почти закрывали лицо. Он сидел, согнувшись, возле дома и строгал деревяшку. Сабран подошел и спросил, нет ли у него зверей, словно продолжал разговор, прерванный час назад. Дармо поднял голову, взглянул на него сквозь челку и невозмутимо ответил: «Я, орангутан ада» («Да, есть орангутан») .
Я подпрыгнул от радости и птицей взлетел по бревну в дом. Дармо ткнул пальцем в деревянную клетку, наспех сбитую из бамбуковых палок. В ней сидел молодой и очень испуганный орангутан. Я осторожно просунул палец, чтобы в знак расположения почесать ему спину, но пленник с визгом повернулся и попытался укусить меня. Дармо рассказал, что поймал обезьяну несколько дней назад, когда она совершала набег на его плантацию. Во время схватки оба пострадали: орангутан довольно сильно покусал охотнику руку, а тот поцарапал орангутану коленки и запястья.
Сабран от имени «фирмы» вступил в длительные переговоры. В итоге Дармо согласился обменять обезьяну на весь оставшийся у нас запас соли и табака.
Прежде чем доставить орангутана на «Крувинг», его надлежало поместить в другую клетку. У нас как раз была большая, крепко сколоченная клетка. Мы поставили их вплотную друг к другу, вытащили стенку старой клетки, подняли дверцу новой и с помощью грозди бананов завлекли орангутана в его будущий дом.
Молодой орангутан был самцом двух лет от роду. Мы назвали его Чарли. Первые два дня к нему никто не подходил: животному надо было дать возможность освоиться в новой клетке.

Наконец он с восторгом указал на берег: метрах в ста впереди, среди густой
зелени, у кромки воды, сидели обезьяны, беззаботно срывая листья и цветы и запихивая их в рот. В стае было не меньше двух десятков особей. Обезьяны высокомерно смотрели на нас, не выказывая ни малейших признаков страха. Большинство составляли юнцы и самки одинаково рыжей окраски. Они выглядели до нелепости комично: длинные носы были задраны вверх, как у клоунов в цирке. Старый самец, глава стаи, выглядел еще более уморительно. Он сидел высоко на развилке дерева, свесив хвост наподобие шнурка для домашнего колокольчика. Его рыжий волосяной покров заканчивался на талии, переходя к хвосту в белый, а лапы были грязно-серого цвета. Издали казалось, будто на нем красный свитер и белые шорты. Но сильнее всего поражал, конечно, его громадный нос, торчавший на лице словно рыжий расплющенный банан. При такой длине он не мог не мешать при еде; обладателю столь впечатляющего носа приходилось обходить это препятствие, заводя лапу под него, чтобы подносить пищу ко рту.
Мы подплывали все ближе и ближе. Наконец обезьяны встревожились и, с поразительным для таких крупных созданий проворством запрыгав по деревьям, исчезли среди листвы.
Эти необычные обезьяны — убежденные вегетарианцы. Мало кто из них смог выжить вне тропиков, потому что нигде нет замены тем листьям, которыми они питаются. Вот почему мы не пытались поймать их, а просто ходили на катере несколько дней 'вверх и вниз по реке, снимая их на пленку.
Каждый день утром и вечером они являлись на берег за едой, а днем, в жаркие часы, отсыпались в тени леса. Чтобы не терять это время, мы занимались поисками других животных. В частности, нас интересовали крокодилы-людоеды; в Самаринде уверяли, что река буквально кишит этими милыми созданиями. К вящему нашему разочарованию, нам не встретился ни один. Зато мы видели множество красивых птиц, среди которых чаще всего встречались птицы-носороги. Эти пернатые отличаются оригинальным способом размножения, не встречающимся в птичьем царстве. Они устраивают гнезда в дуплах деревьев, и, когда самка начинает высиживать яйца, самец заточает ее в дупле, замуровывая вход в гнездо комочками грязи, оставляя только крошечное окошко, через которое просовывает подруге пищу.

Я посмотрел на часы: было без чего-то пять.
— Сабран, — сказал человек, тыча себя в грудь.
Я спустил ноги, завернулся в саронг и постарался изобразить приветливость. Не знаю, насколько мне это Удалось. Хриплыми криками я разбудил Даана, и тот высунул из каюты взъерошенную голову. Молодой человек объяснил, что вчера вечером ему сообщили о том, что на пристани его ожидают незнакомцы. Боясь пропустить нас, он отправился из дома на велосипеде и мчался несколько миль, чтобы поспеть на берег до нашего отъезда.
Пыл и старание, как мы убедились позже, были отличительными особенностями Сабрана. Душа его жаждала приключений, и, когда ему исполнилось двадцать, он, собрав за несколько лет деньги на билет, поплыл в Сурабаю, чтобы увидеть большой город, о котором столько слышал в Самаринде. Там он нашел хорошо оплачиваемую работу, но нищета и убожество Сурабаи привели его в такой ужас, что он решил вернуться в родные места, где денег меньше, но живется лучше. Теперь он живет в Тенггаронге, имея на иждивении двух сестер и мать, и зарабатывает на жизнь отловом животных. Мы понимали, насколько ценной может оказаться его помощь, и предложили Сабрану поехать с нами. Он сразу согласился, но предупредил, что должен съездить за вещами.
Когда мы заканчивали завтрак, Сабран уже вернулся; все его пожитки уместились в маленьком фибровом чемоданчике. Не говоря ни слова, он прошел на корму и начал деловито мыть грязную посуду. Мы переглянулись: появление Сабрана было явно на пользу экспедиции.
После завтрака мы перешли к делам. Я рисовал интересующих нас животных, а Сабран произносил их местные названия и говорил, где их нужно искать. Нам особенно хотелось увидеть носача — забавное создание, обитающее только в прибрежных болотах Калимантана. Нарисовать его не представляло особого труда, поскольку он — единственный член обезьяньего семейства, обладающий огромным висячим носом . Сабран сразу узнал животное по моему убогому наброску и вызвался отвезти нас к месту в нескольких милях вверх по реке, где водятся носачи.
К вечеру мы добрались туда. Па заглушил мотор, и течение стало мягко толкать нас к берегу, заросшему высокими деревьями. Сабран сидел на носу, прикрывая ладонями глаза от солнца.

Мы подобрались поближе и заглянули туда. Дым вырывался не из одного жерла, а из сотен маленьких колодцев; каждое с шумом и свистом выбрасывало в воздух тонкую струйку, но в целом создавалось впечатление, что огромный склон охвачен пожаром. Воздух был наполнен едкими парами серы, царапавшими горло при каждом вдохе; нога уходила в толстый слой желтой серной пыли.
Сквозь стену дыма в отдалении маячили крошечные фигурки людей, работавших в самом пекле. Они заваливали большими камнями основные фумаролы, чтобы газы не улетучивались в атмосферу, а шли по расходящимся каналам, охлаждаясь по дороге и выделяя в осадок серу. Часть каналов была уже забита комьями серы, и люди разбивали их ломами. Другие соскребали серу прямо со стенок свистящих жерл, где она конденсировалась в виде сталактитов — рубиново-красных от жары в середине и ядовито-желтых по краям.
Мои попутчики, перекликаясь сквозь неумолчный рев вулкана, исчезли в клубах дыма. Им предстояло нагрузить корзины. Похоже, удушающие пары не оказывали на них никакого действия: они появились, весело улыбаясь, с корзинами, доверху наполненными серой, и сразу же, даже не передохнув, заспешили по склону в свой лагерь. Я двинулся следом, с нетерпением предвкушая возможность глотнуть свежего воздуха.
Небо было безоблачным, а воздух таким прозрачным, что впереди отчетливо вырисовывались зеленые долины, лежащие в трех километрах ниже, и Яванское море на горизонте. На востоке поднималась еще одна горная цепь, над которой, как мне показалось вначале, клубилось облако. На самом деле это был султан вулканического дыма, более густого, чем над Валирангом. Я показал на него пальцем и спросил, как называется этот вулкан. Собеседник прикрыл глаза рукой.
— Бромо, — ответил он.
Далекое облако разжигало любопытство, и, когда вечером Даан рассказал нам, что знаменитый Бромо считается самым красивым из яванских вулканов, мы с Чарльзом твердо решили посетить его.
На следующий день мы двинулись из Третеса на восток вдоль побережья. С дороги Бромо выглядел скучной, бесформенной горой — он спрятался среди обломков более крупного вулкана. Несколько тысяч лет назад этот гигант взорвался подобно Кракатау, и большая часть его конуса взлетела на воздух.

Через несколько минут появился запыхавшийся старик. Он объяснил, что до кратера примерно час хода, но подъем так крут, что лошади его не одолеть, а посему он останется здесь чинить сбрую. Заодно и скотина придет в себя.
Пока я подкреплялся, сборщики серы о чем-то шептались со стариком, бросая на меня подозрительные взгляды. Потом шестеро из них взяли пустые корзины и стали подниматься по узкой тропе, петлявшей между казуариновыми деревьями. Я пристроился за ними, хотя меня никто не приглашал. Лес кончился, далее надо было ковылять по грубым комьям застывшей лавы, кое-где поросшим чахлым кустарником. На высоте около трех тысяч метров воздух сделался кристально прозрачным, стало очень холодно. Нас то и дело окутывал легкий туман, и вершина исчезала из виду. Шли молча, моего присутствия как будто никто не замечал. Через полчаса в голове колонны кто-то запел высоким фальцетом. Мелодия была грустной, а слова, насколько . я уловил, складывались на ходу и отражали происходящие события.
— Оранг ини, — распевал идущий впереди, — ада инггерис, тидак оранг беланда.
Последние слова я понял: «Этот человек — англичанин, он не голландец». Поскольку моя персона фигурировала в песне, я решил внести свою лепту в импровизацию. Мне понадобилось какое-то время, чтобы наскрести несколько слов из своего скудного лексикона и придать им видимость смысла. Как только запевала смолк, я смело затянул свой речитатив.
— Утром, — пел я, старательно имитируя мелодию, — я ем рис, вечером ем рис и завтра тоже, увы, буду есть рис.
Это был не шедевр, мое произведение не блистало юмором и не очень соответствовало теме, зато эффект оказался потрясающим. Группа остановилась, мужчины рухнули на лавовые глыбы и зашлись от хохота. Когда они успокоились, я вытащил сигареты, и мы дружно закурили. Была даже сделана попытка пообщаться, но, боюсь, они не много поняли из того, что я им сообщил; в свою очередь, я весьма смутно догадывался, о чем идет речь. Тем не менее, лед растаял, и мы выступили в путь уже единой группой.
Наконец добрались до вершины. Главный кратер представлял собой огромное жерло; его усеянное камнями дно на глубине пятидесяти метров казалось совершенно безжизненным. Не знаю, почему Валиранг считался потухшим вулканом: чуть в стороне от кратера поднимался, клубясь, столб белого дыма.