Ои закивал и попросил показать ему часы. Я отстегнул и протянул их старику. Тот внимательно изучил хронометр, потом пустил его по кругу; все по очереди смотрели на часы и с восторгом прикладывали их к уху.
— Очень хорошие, — заключил петингги — очень нравится.
— Туан, — ответил я. — Я не могу отдать их. Это подарок отца. Но, — добавил я, — у нас на судне есть подарки.
В комнату снова внесли кокосовые коржики. — Делай мне фото, — попросил петингги. — Здесь был француз. Делал фото. Моя очень довольный.
— Конечно, — ответил я. — У нас на прау есть камера. Когда лодка прибудет, мы сделаем фото.
Наконец петингги решил, что время, отведенное традицией на светскую беседу, кончилось и можно закругляться. Народ потянулся из хижины на берег. Староста указал на лежащую на песке шлюпку.
— Лодка моего сына, — сказал он и с этим откланялся.
Халинг приступил к переодеванию. Процедура смены парадного саронга на рабочую одежду заняла уйму времени. Только через два часа после прибытия в деревню мы спустили шлюпку на воду. Шестеро человек вызвались ехать выручать прау. Мы установили бамбуковую мачту и натянули косой парус. Свежий попутный ветер тут же раздул его, и шлюпка помчалась по неспокойному морю к прау.
Пока нас не было, Чарльз не сидел без дела: он снимал остров с разных точек. На юте валялись камеры и объективы. Островитяне, забравшись на борт, начали с восторгом хватать эти «игрушки». Мы пытались объяснить, что, к сожалению, их нельзя трогать, но слова их не убеждали. Пришлось быстро упаковать все и унести в трюм. Разочарованные комодцы собрались на корме. Когда мы подошли к компании, они весело болтали с капитаном и Хасаном. Халинг держал нашу драгоценную банку маргарина; когда я видел ее последний раз, она была на три четверти полной.
Сейчас сын петингги выскребал пальцами дно; выудив последний кусок маргарина, он смазал им длинные черные волосы. Я посмотрел на остальных. Одни

втирали маргарин в голову, другие просто облизывали пальцы. Все. Банка пуста. Мы лишились всего запаса жира, жарить было не на чем. Теперь нечего даже мечтать о разнообразной диете: в меню отныне будет один отварной рис.
Я чуть не брякнул что-то непотребное, но вовремя осекся.

В помещении размером пять квадратных метров стоял «роскошный» гардероб с мутным, потрескавшимся зеркалом на дверце. Одна из стен представляла собой сплетенную из пальмовых ветвей ширму, понизу обшитую тканью. За ширмой, как я узнал позже, находилась кухня, оттуда по очереди выглядывали четыре молодые женщины; при виде нас глаза их широко раскрывались от удивления, и они тут же прятались назад.
Петингги жестом предложил нам сесть на пол в самом центре. Занавеска приподнялась, и одна из женщин, с трудом протиснувшись в комнату, начала обходить сидящих мужчин. Она шла, сильно согнувшись, стараясь, чтобы ее голова находилась ниже голов мужчин— традиционный знак уважения к ним. Женщина принесла полную тарелку кокосовых коржиков и поставила ее перед нами. За ней пришла другая — с чашками кофе. Петингги сел лицом к нам, скрестив ноги, и пригласил отведать угощение.
После долгих церемонных приветствий я, как мог, объяснил, кто мы такие и зачем приехали. Когда мне не хватало нужного малайского слова, я поворачивался к сидящему рядом Сабрану. Тот почти всегда догадывался, что я хочу сказать, и помогал мне. Иногда, правда, нам приходилось предварительно объясняться друг с другом на собственном языке, состоявшем из жестов и междометий, после чего общими усилиями добирались до сути. Время от времени из меня без всякой подсказки выскакивали удачное словцо или даже целая фраза; Сабран тогда расплывался в счастливой улыбке и шептал мне на ухо по-английски: «Это очень о'кей».
Петингги согласно кивал, с его лица не сходила улыбка. Я пустил по кругу пачку сигарет. Через полчаса я счел, что не нарушу приличий, если перейду ближе к делу. В частности, я упомянул, что наше судно село на мель недалеко от деревни.
— Туан, — сказал я, — может ли кто-нибудь поехать с нами и показать прау путь через рифы?
Петингги улыбнулся и понимающе кивнул:
— Мой сын Халинг поедет.
Однако было ясно, что никакой срочности в снятии баркаса с мели он не видит. Нам поднесли еще кофе. Петингги сменил тему разговора.
— Моя больной, — сказал он, протягивая левую руку. Она сильно опухла и была смазана чем-то белым.— Лечусь грязью, а она не проходит.
— На судне много, очень много хороших лекарств,— заверил я, надеясь вернуть его к нашей заботе.

..
Сабран хлопотал на камбузе. Он принес на ют котелок с кипящим кофе, предварительно подсолив и хлорировав воду; напиток приобрел специфический вкус, по я прихлебывал его с удовольствием. Солнце вставало на горизонте, согревая наши изможденные полуголые тела. При свете дня можно было как следует рассмотреть бухту. В центре ее находились три крохотных островка. На берегу высилась пирамидальная гора удивительно правильной формы. Береговая линия выдавалась мысом по направлению к трем островкам, за которыми открывался узкий проход — ворота в Индийский океан. Я с жадностью разглядывал остров при дневном свете. Особенно пристально я всматривался в травянистые склоны, втайне надеясь увидеть на прогалине чешуйчатую голову дракона.
Было безветренно. Мы дружно взялись за шесты п стали осторожно подталкивать прау. В центре пролива течение было сильным, так что выходить на глубину при штиле не стоило. Усердно работая шестами, мы черепашьим шагом двинулись к мысу. Судя по карте, три островка закрывали вход в бухту Комодо, во всяком случае, нас с Чарлизом не покидала эта уверенность. В миле от островков мы попали па мелководье, киль парусника заскреб по дну. Делать нечего: сняться отсюда можно только в прилив.
Да, но просидеть три часа на одном месте—на это просто не было терпения. Оставив Чарльза с капитаном и командой, мы с Сабраном спустили маленькую долбленку и погребли вперед. Мне ужасно хотелось проверить, действительно ли это остров драконов.
Лодочка плыла вдоль берега. Под нами густо росли кораллы, днище челнока едва не задевало их. Иногда коралловый выступ не доходил двух-трех сантиметров до поверхности. Наскочи мы на него, крохотная посудина наверняка бы опрокинулась, а оказаться полуголым на острых как бритва кораллах — не большое удовольствие, мне это было известно по собственному печальному опыту. Но Сабран был классным гребцом, он успевал вовремя заметить опасность и одним ударом весла менял курс, обходя препятствие. Я лишний раз порадовался, что он присоединился к экспедиции.
Мы мерно гребли, как вдруг перед носом лодки стали выпрыгивать небольшие рыбки. Они были сантиметров тридцать в длину и прыгали парами или тройками, хвостом скользя по воде. Такого мне еще наблюдать не приходилось: тела рыбок были наклонены под углом сорок пять градусов к поверхности, в воде оставались только кончики хвостов, которые сильно вибрировали.

Вода с пенистым шипением обтекала корпус, паруса были туго натянуты — все это создавало иллюзию быстрого движения, хотя на самом деле мы ползли черепашьим шагом. Наконец самая узкая часть горловины осталась позади. Дальше пролив расширялся, водоворотов стало меньше. И все же мы не решались выйти на середину прохода: уже темнело, и мы могли легко проглядеть коварный риф. Тогда бы нас ждала неминуемая катастрофа. Капитан решил держаться ближе к берегу.
Мы осторожно шли вперед. Море все еще ярилось, но по сравнению с тем, что было раньше, оно казалось спокойным. Обессилев, мы лежали, все еще сжимая бамбуковые шесты. Кажется, у нас действительно появился шанс попасть в бухту Комодо, мелькнуло у меня. Впереди замаячил отлогий мыс, за которым просматривался высокий берег. Течение вблизи острова было особенно сильным: парусник топтался на месте и только раскачивался из стороны в сторону. Пришлось опять взяться за шесты. Наваливаясь всем телом, мы отталкивались от дна. Судно вздрагивало и чуть сдвигалось— еще на метр, еще; потом счет пошел на сантиметры. Совсем недалеко, метрах в пятидесяти, вода казалась спокойной. Если проскочить мертвую зону, где сила ветра уравновешивала силу течения, все трудности будут позади.
Битый час мы трудились, как галерники, налегая на шесты. Эффект был мизерный. Вконец измучившись, мы бросили жерди и рухнули на палубу. Будь что будет.
Оказалось, течение пересилило ветер. Прау медленно попятилась к крошечной бухте, над которой грозно нависали утесы. Здесь было потише, и мы бросили якорь. Двое остались на вахте с бамбуковыми шестами на случай, если парусник приблизится к скале. Остальные завалились спать прямо на палубе. Никто не знал, действительно ли перед нами Комодо.

Проснувшись с первыми проблесками зари, я с трудом разогнул затекшие конечности. Короткий, трехчасовой сон, конечно, не мог снять усталость. Чарльз и Сабран все еще несли вахту; они стоя дремали, привалившись к переборке каюты и подперев себя спереди бамбуковыми шестами. Бедняги напрасно мучились: прилив уже кончился, а слабое течение не могло сорвать прау с якоря и ударить ее о скалу. Впрочем, несмотря на мирную картину, переживания минувшей ночи стояли перед глазами.

Приближались сумерки, дул свежий ветер, прау на всех парусах мчалась, подпрыгивая на волнах, к югу. Мы были счастливы: может, уже этой ночью удастся бросить якорь в бухте Комодо! Неожиданно сквозь потрескивание мачты, свист парусов и плеск разбивавшихся о корпус волн донесся грозный рокот. В нескольких метрах впереди вода кипела: здесь сталкивались две стихии. Сильный ветер гнал воду на юг, а течение толкало ее на север. Вся поверхность бурлила от водоворотов. Мы с налета ухнули в воронку, лодку швырнуло с такой силой, что она затрещала по всем швам и отклонилась от курса градусов на двадцать. Капитан рванулся к бушприту и, вцепившись в рангоут, стал отдавать приказания находившемуся у румпеля Хасану; ему приходилось орать во все горло, чтобы перекричать рев разбушевавшегося моря. Остальная команда и пассажиры в панике схватили бамбуковые шесты и приготовились к удару о риф.
Он не заставил себя ждать. Парусник накренился так, что мы с трудом удержались на ногах. Не знаю, каким чудом я не скатился со вздыбленной палубы. Мы вчетвером дружно уперлись в риф шестами, но море рвало их из рук. Было ясно, что крохотное суденышко долго не вынесет поединка с могучим океаном. Резкий порыв ветра сдернул нас с рифа, и лодка тут же попала в объятия течения. Ситуация была не менее опасной, но по крайней мере парусник двигался.
Только теперь, когда самое страшное, казалось, позади, мы по-настоящему испугались. Отступать было некуда, ветер дул прямо в спину, так что, реши мы вернуться, пришлось бы свернуть паруса и отдаться на милость водоворотам. Это было бы равносильно самоубийству. Нет, следовало плыть вперед, только вперед. Прошло несколько секунд. Прау подскочила и клюнула носом: нас затащило в следующий водоворот.
Мы сражались больше часа, не отрывая глаз от моря. К счастью, у нашей прау была такая маленькая осадка, что она легко проскакивала подводные рифы, а те, что выступали над поверхностью, хорошо просматривались издалека — их окружало кружевное «жабо» из пены. Нет сомнений, что деревянная скорлупка не выдержала бы удара с ходу о коралловый выступ, но Хасан умело обходил их, следуя указаниям капитана. Оставалось лишь молиться, чтобы ветер не стих; если он ослабнет, нам не выпутаться из бушующей горловины.

Как завороженные смотрели мы на маленькую оранжевую помацентровую рыбу: она спокойно двигалась среди зарослей анемон, хотя любую другую рыбу, отважившуюся приблизиться к колючим ворсинкам актиний, постигла бы неминуемая смерть.
Вылазку в подводный мнр прервал поднявшийся ветер. Прау начала двигаться на восток. Пора было выбираться наверх, хотя ужасно жаль расставаться с рифом. Уцепившись за веревки, привязанные к борту, мы медленно потащились за судном, опустив лицо в воду. Получилось замечательно: полезное сочеталось с приятным. Риф с каждым метром менял очертания, открывая все новые потаенные уголки. Постепенно кораллы начали уходить вниз, бутылочного цвета вода приобретала темно-фиолетовый оттенок. Морское дно исчезло в непроглядной глубине. Мы с сожалением забрались на палубу, дальше плыть было опасно: в этих водах водились акулы.
Лежа на раскаленной палубе, мы изучали срисованную карту Комодо, пытаясь сопоставить изображенные на ней контуры с береговой линией одного из окружавших нас бесчисленных островов. Капитан не принимал участия в этом процессе. Он просто сидел сзади, дыша нам в затылок, с выражением уныния и безнадежности на лице.
В конце концов мы решили, что одиноко стоявший островок должен соответствовать клочку суши в верхней части карты, так же оторванному от архипелага. Весьма вероятно, что мы ошибались и островок, видневшийся по правому борту, вообще не фигурировал на карте. Тем не менее это было единственное, за что можно было зацепиться при выработке маршрута, и мы остановились на данном варианте. Парусник подошел к проливу, за которым, как мы надеялись, должен лежать Комодо. Я спросил капитана, сможет ли прау пройти здесь. Тот развел руками:
— Кто знает, туан...
Ничего не оставалось делать, как попытаться.
Следующие три часа оказались самыми драматическими за всю нашу экспедицию. Умей я лучше читать карту, я мог бы предвидеть грядущие события и сделать соответствующие выводы. Флорес, Комодо и Сумбава входят в цепь островов длиной в несколько сотен миль, отделяющих море Флорес от Индийского океана. Отсюда следует, что в редких проходах между островами должны быть очень высокие приливы и свирепые течения. Именно в одну из таких ловушек мы теперь шли.

Только в углу выглядывал краешек Флореса.
Мы показали капитану карту Индонезии:
— Где мы находимся, по-вашему?
— Не знаю.
— Может, он вообще не разбирается в картах? — тихо предположил Чарльз.
Я стал обводить пальцем все острова, тщательно произнося их названия.
— Понятно? — осторожно спрашивал я каждый раз. Капитан согласно кивал. Потом он ткнул пальцем -
в Калимантан и уверенно произнес:
— Комодо.
— Нет, — грустно заметил я. — К сожалению, нет.
Ветер начал ослабевать. Мы с Чарльзом сочли за благо самим следить за курсом. Днем можно было ориентироваться по солнцу, а ночью мы рассчитывали, что путеводной звездой нам будет служить Южный Крест. Прау свернула чуть ближе к берегу. В прошлый раз, когда мы шли вдоль острова, ландшафт был гористый, изрезан ущельями, лесистые склоны спускались прямо к прибрежной полосе, усеянной кокосовыми пальмами. Теперь характер местности изменился. Вместо гор виднелись округлые холмы, покрытые жухлой, бурой травой, лишь кое-где торчали редкие пальмы, издали напоминавшие гигантские шляпные булавки. Тот ли это остров или уже новый? Посовещавшись, мы решили считать его Флоресом, если только ночью мы не проскочили Комодо и не оказались у Сумбавы. Это представлялось маловероятным, хотя в глубине души нас мучили сомнения.
После полудня перед нами вырос какой-то непонятный архипелаг. К северу по правому борту острова лежали вразброс; ближайший представлял собой крохотный клочок суши в окружении коралловых рифов, а самый дальний выглядел прыщиком на горизонте. К югу островки теснились более кучно. Гладкие утесы и зазубренные конусы громоздились друг за другом, теряясь в дымке. Невозможно было понять, где кончается один остров и начинается другой, что представляют собой участки моря — узкий извилистый пролив между островами или глубокую бухту. Однако необходимость заставляла точно определить, где прилив, отделяющий Флорес от архипелага, а где входов широкую бухту, являющуюся единственной безопасной стоянкой у Комодо.
Оказалось, что времени на размышления у нас предостаточно: при подходе к путаному лабиринту ветер стих, и прау остановилась как вкопанная.
Здесь было мелко. На дне толстым слоем лежали кораллы, которым рябь придавала причудливые очертания.

Дельфины, словно решив устроить для нас' представление, выделывали курбеты прямо у носа лодки. Разрезая воду мощными телами, они выпрыгивали так высоко, что их удавалось как следует рассмотреть. У дельфинов были похожие на клюв рты, большие темные дыхала на лбу и озорные глаза, на смешливо поглядывавшие на нас.
Минуты две они резвились вокруг прау, а затем пыхтя и брызгаясь, стали удаляться в сторону маячившего на горизонте острова. Мы с грустью смотрели им вслед: счастливчики, они не зависят от милости попутного ветра, а нам ничего не оставалось, как ждать моря погоды.
С приближением вечера паруса слегка ожили. 5 заметил, что наши окурки отплыли на довольно большое расстояние. Вскоре легкий бриз превратился в ветер, а когда солнце село, нас уже сильно качало. Море расходилось не на шутку. Большие волны, нагоняя прау, задирали корму так, что бушприт глубоко нырял в воду и тут же взмывал высоко к небу. Лежа в ту ночь в тесной каюте, я слушал, как тяжелый гик терся о мачту и урчал, словно пьяный тромбонист. Для меня это была сладчайшая музыка, наполнявшая душу радостным ожиданием.
Весь следующий день держался сильный ветер. Слева по борту на горизонте длинной лентой тянулось побережье Флореса. Косяки летучих рыб проносились перед носом судна. Они поднимались с волной и, прежде чем та успевала опасть, отталкивались от гребня, распускали желто-голубые грудные плавники и парили в воздухе. Рыбы пролетали метров двадцать, лавируя между волнами и круто меняя направление полета. Когда огромный косяк обгонял нас, было такое впечатление, что волны вскипают радужной пеной, глаз не успевал следить за полетом этих прекрасных созданий.
Мы вдруг вспомнили о своих обязанностях кинопутешественников— сколько чудесных мгновений осталось не запечатленными на пленке! Чарльз полез в трюм и достал камеру. Самым колоритным объектом съемок на борту, безусловно, был капитан. Он очень картинно сидел на палубе, лениво облокотившись на румпель, голова в попытке спрятаться от жгучего солнца обмотана саронгом, веки прикрыты в полудреме. Прау стремительно неслась по морю, пенистые буруны веером расходились за кормой.
— Кэп, — обратился я к капитану, — фото? Сон с него как рукой сняло.
— Нет, нет! — резко запротестовал он.

Сабран занимался приготовлением пищи. Весь запас свежей воды хранился в глиняном кувшине, висевшем снаружи каюты. Несмотря на то что сверху он был прикрыт керамической тарелочкой, там оказалось много личинок москитов. При полном штиле солнце палило так неистово, что до кувшина невозможно было дотронуться, а вода приобрела отвратительный вкус. Сабран сумел превратить ее в довольно приятный и безвредный напиток: вскипятив воду, он растворил в ней несколько стерилизующих таблеток, добавил сахар и кофе. Впрочем, жажда одолевала с такой силой, что было не до капризов. Только когда Сабран в четвертый раз подал нам в качестве единственного блюда отварной, ничем не приправленный рис, я проявил строптивость.
Я решил поговорить с капитаном. Наш предводитель лежал, развалившись на корме, спазматически выкрикивая слова бесконечной заунывной песни.
— Любезный друг, — сказался. — Мы очень хотим есть. Нельзя ли наловить рыбы?
— Нет, — ответил он.
— Почему?
— Нет крючков. Нет лески. Я возмутился:
— Но ведь Тхат Сен говорил, что вы рыбаки! Лицо капитана скривилось, он поцокал языком:
— Нет.
Это был не только тяжелый удар по меню; заявление само по себе показалось исключительно странным, даже загадочным. Если он не рыбак, то кто же? Я закидал его вопросами, но не выудил никакой дополнительной информации.
Пришлось брести назад к Чарльзу. Тот уже доедал свою порцию отварного, ничем не приправленного риса...
После еды мы спрятались от палящего солнца в каюте. Полуголые потные тела липли к жесткой бамбуковой циновке. Из оцепенения меня вывели доносившиеся издалека пыхтенье и хрюканье. Высунув голову, я увидел метрах в трехстах от прау большую стаю дельфинов. Поверхность воды площадью с футбольное поле кипела от всплесков, когда дельфины с бьющей через край жизнерадостностью взлетали над водой, выгибаясь в воздухе. Менее энергичные просто высовывали из воды головы и прочищали легкие через дыхало, громко фыркая и храпя. Именно эти звуки и разбудили меня.
Вначале дельфины двигались в сторону от нас, но потом, заметив застывшую на месте прау, изменили курс и направились прямо к судну. Через несколько секунд вся стая уже была рядом. Мы перегнулись через борт, жадно разглядывая гостей сквозь зеленоватую прозрачную воду.

Капитан нехотя поднялся и разбудил Хасана с Хамидом. Подручные подняли лежавшую у борта длинную бамбуковую жердь и начали сталкивать судно с рифа. Луна светила так ярко, что на глубине двух метров отчетливо просматривались впадины и выступы кораллов. Вода фосфоресцировала; каждый раз, когда баркас от слабого толчка поднимался и снова садился на коралл, вода озарялась зеленоватым светом.
Десять минут спустя мы мягко качались на глубине. Риф был пройден. Мальчики вернулись в каюту и улеглись спать, капитан закутался в саронг и тоже заснул у румпеля.
Мы с Чарльзом так разволновались, что долго не могли прийти в себя. Вполне возможно, никакой особой опасности нам не грозило — на море был полный штиль, но во всех читанных ранее рассказах о путешествиях столкновение с рифом непременно кончалось катастрофой. Доверие к капитану было поколеблено.
Сон не шел, добрый час мы просидели на палубе. На горизонте вырисовывалась неясная тень большого острова. Паруса безвольно повисли. Лодка вздымалась и опускалась в такт дыханию моря. С верхушки мачты неожиданно прокричал маленький геккон-чичак .
Наконец мы тоже заснули.
Проснувшись, я увидел, что остров находится там же, где и шесть часов назад. Мы не продвинулись ни на шаг. Весь день прау медленно кружилась на месте. Ничего не оставалось, как сидеть и курить, швыряя за борт окурки; к вечеру в голубой прозрачной воде вокруг было полным-полно мусора. Лежащий впереди остров притягивал нас как магнитом. Хасан и Хамид спали. Капитан развалился у румпеля, заложив руки за голову и уставившись в небо. Время от времени он рассеянно выкрикивал что-то высоким фальцетом.
Думаю, это была песня. В принципе я хорошо отношусь к пению, но, когда оно длится несколько часов подряд, любое, самое хорошее исполнение может порядком надоесть. Солнце клонилось к закату, и мы стали устраиваться на ночь.
Утром остров все еще находился на том же расстоянии. Его вид не вызывал ничего, кроме бешенства.
Целый день мы провалялись на борту, ожидая хотя бы слабого дуновения ветерка, но паруса не шевелились, безжизненно повиснув. Вчерашние окурки зловеще плавали недалеко от прау. Мы с Чарльзом сидели на солнцепеке, свесив за борт ноги, тщетно ловя прохладу в теплой воде.