Перетаскивание этих плит — поистине адов труд; если при укладке их на место кто-то поранится и его кровь смешается с кровью жертвенных коров, это рассматривается как знак того, что могила жаждет крови и вскоре затребует новых обитателей.
Табу сопровождают буквально каждый шаг. Их так много, что строительство гробниц превращается в труднейшую проблему для потомков. Но выхода нет. Если нарушить правила и проявить небрежность, захоронение может стать прожорливым монстром. Зато если все ритуалы скрупулезно соблюдены в соответствии с традицией, в доме мертвых будет царить покой и он станет призывать к себе только стариков, уставших от жизни.
На второй день пути мы добрались до совершенно обнаженных гор в самом сердце Мадагаскара, где
обитает народ мерина, веками правивший островом. Нам вновь бросилась в глаза резкая разница между этими невысокими светлокожими людьми с тонкими чертами лица и толстогубыми курчавыми, негроидного типа обитателями южных пустынь.
Нет сомнений, что мерина — относительно недавние жители острова, прибывшие сюда из Малайи и с Калимантана. Об этом свидетельствует не только их внешнее сходство с индонезийцами, имеется и множество других признаков, подтверждающих столь невероятное на первый взгляд происхождение. Во время долгой дороги мы с Жоржем развлекались, сравнивая малайские слова, выученные мной несколько лет назад в Индонезии, с малагасийскими. Большинство слов, которые я помнил, были совершенно незнакомы Жоржу, но некоторые имели определенное сходство. Например, «остров» по-малайски нусо, а по-малагасийски нуси, «глаз» по-малайски масо, а по-малагасийски мата. Несколько слов оказались совершенно идентичными в обоих языках: анак означает «ребенок», масак—«спелый», ини — «это», мати — «мертвый».
Есть и другие элементы культуры мерина, уходящие корнями на Восток. В одной из деревень, где мы остановились пообедать, я увидел старика в мягкой фетровой шляпе, закутанного в белое покрывало. Он играл на валихе — бамбуковой трубке длиной около метра с пятнадцатью струнами, натянутыми между двумя надетыми на концы кольцами. Слегка перебирая струны, музыкант извлекал мягкие журчащие звуки, усиленные резонатором. Нигде в Африке вы не найдете инструмента, похожего на валиху, зато ее собратьев можно увидеть очень часто в Таиланде, Бирме и других странах Востока.

Известно, что они ночные существа и не выносят дневного света. Мы распороли мешок и завесили им переднюю сетку, дав зверькам возможность прийти в себя и освоиться. Ночью мы любовались ими во всей красе, когда лемуры резвились в лунном свете.
Они очень напоминали детенышей африканских лесных животных, хотя были меньше любого из них.
Мышиные лемуры — самый крошечный вид отряда приматов, длина тела у них без пушистого хвоста составляет всего двенадцать сантиметров. Их огромные, чуть выпученные глаза днем становятся желтыми, а ночью — темно-коричневыми; при этом зрачки сильно расширяются, увеличивая остроту зрения. Их тонкие, словно бумага, большие уши напоминают уши ушана и беспрестанно двигаются, подрагивая при малейшем звуке.
Микроцебусы на вид симпатичные и обаятельные, хотя на самом деле это свирепые маленькие существа. Когда мы по вечерам запускали в клетку кузнечиков и жуков, они набрасывались на них, тоненько попискивая от удовольствия, хватали насекомых своими крошечными лапками и с восторгом вгрызались в брюшко, хрустя, словно дети, жующие кукурузные хлопья.
У нас было разрешение на отлов мышиных лемуров; это единственный вид, которому не грозит вымирание. Местные жители не охотятся на них. Кстати сказать, в народе микроцебусов вообще относят не к семейству лемуров, а считают разновидностью мышей. Поэтому мы не только не нарушали эмбарго на отлов лемуров, помогли утешать себя тем, что не подаем дурного примера. Вместе с тенреками они составили ядро маленькой коллекции животных, которую мы увезли потом в Лондон.
Почти месяц уже провели мы на юге острова, значительно дольше, чем предполагалось по плану. Пора было отправляться дальше, чтобы успеть выполнить программу. Мы свернули лагерь и двинулись через баобабы назад, к Тулиаре.

Во всех частях Мадагаскара люди чтят мертвых. Хотя здесь почти столетие активно насаждалось
христианство— процесс, нередко приводивший к кровавым столкновениям,— культ предков и поныне остается важным элементом традиционных верований, особенно в сельских районах. Из поколения в поколение переходило глубокое убеждение в том, что от благорасположения умерших зависит здоровье, богатство и плодородие. Если прогневить или расстроить предков, они перестают печься о потомках, и на семью обрушиваются бедность, бесплодие и болезни.

Неизвестно, стоило ли полагаться на эту информацию. Люди зачастую из самых лучших побуждений или из вежливости говорят вещи, которые не всегда соответствуют действительности; они просто не желают огорчать вас.
Мы решили обследовать другое крупное озеро — Ихотри, расположенное к северу от Тулиары. Переправа прошла без приключений, но дальше дорога к озеру оказалась тяжелой. Миля за милей мы кружили, огибая песчаные холмы вдоль побережья, затем свернули в глубь острова и двинулись через долины, усеянные коричневыми коническими термитниками, напоминавшими бетонные надолбы на рубеже противотанковой обороны.
По мере продвижения к северу растительность становилась все гуще. Вскоре мы оказались среди величественных баобабов, каких мне не доводилось видеть в Африке: здесь они были выше и раскидистей. Их огромные цилиндрические стволы поднимались на десять-двадцать метров, а плоская крона являла собой пучок тоненьких веточек, до смешного крохотных в сравнении с могучим, гигантским стволом. Баобабы выглядели как на детском рисунке, где все пропорции смещены, но зато передано впечатление. В Африке нелепый вид баобабов породил такую легенду: при сотворении мира первый баобаб оскорбил бога, тот в наказание вырвал его из земли и воткнул вершиной вниз, оставив корни болтаться в воздухе.
Издалека истинные размеры баобаба оценить трудно; дело в том, что глаз, словно отказываясь признать существование дерева такой немыслимой величины, искусственно приближает его к наблюдателю, тем самым уменьшая размеры и делая их более приемлемыми для воображения. Лишь когда мы натолкнулись на ствол, безжизненно распростертый у дороги, я смог в полной мере оценить эту громадину. Рядом с серо-стальным стволом наш «леидровер» казался карликом; таким он выглядел бы, вероятно, в соседстве с необъятным котлом океанского лайнера, который возят на верфь через город ночью, так как он занимает всю ширину улицы.
Вокруг озера Ихотри баобабы стояли частоколом. В просвете между ними вдруг замелькало что-то розовое.
Мы рванулись туда и увидели птиц, величественно расхаживающих по озеру. По моим прикидкам, в стае насчитывалось тысяч десять фламинго, но с таким же успехом их могло быть и в два раза больше.

Всякие там заумные профессора, утверждающие, что им все известно, никогда и не слышали об этих человечках, а между тем они и есть первые обитатели острова, поселившиеся на нем задолго до прихода нынешних малагасийских племен, не говоря уж о европейцах.
— Почему же мальгаши никогда не рассказывают о них? — спросил кто-то.
— Да потому, — мрачно ответил человек в тельняшке,— что мальгаши охотятся на этих карликов, убивают их и едят. Конечно, рядом с этой тайной наши истории сразу померкли, и даже само яйцо, которое я продемонстрировал в качестве доказательства, не произвело ожидаемого впечатления. Мне стало немного обидно за находку. Что касается людоедской тайны, то это обычная выдумка из серии «рассказов про дикарей», которую можно услышать в любом месте к югу от тропика Рака.
На побережье, недалеко от Тулиары, находятся соленые озера, где, как нам говорили в Антананариву, обитают фламинго. Первое озеро, к которому мы отправились, лежало к югу от города и носило непроизносимое название — Циманомпецоца. Чтобы добраться до него, пришлось переправляться на пароме через реку Онилаха, а затем ехать целый день по бесконечным дюнам. Машину заносило на песке, как на льду.
Озеро протянулось на милю в длину, вода в нем была молочного цвета и едко горькая на вкус. Посредине озера, за пределами досягаемости нашей камеры, мы увидели стаю фламинго — тонких угловатых птиц, тихо подрагивавших в перегретом воздухе. В стае насчитывалось не менее сотни птиц. Как жаль, что к ним нельзя было подобраться ближе. К тому же размер стаи до обидного мал по сравнению с огромными, в сотни тысяч, скоплениями фламинго на соленых озерах Восточной Африки.
Мы поговорили с жителями маленькой деревушки, приютившейся на берегу; хотелось выяснить, устраивают ли фламинго здесь гнезда. Снимать птиц сейчас не имело смысла, но, если позднее они начнут гнездиться, мы могли бы вернуться сюда, захватив надувные лодки и болотные сапоги для защиты от разъедающей щелочной воды, и попытаться запечатлеть их: фламинго очень картинно стоят у своих маленьких, сооруженных из ила гнезд. Один из старожилов сказал, что в былые
годы фламинго гнездились на соленой отмели в северной части озера, но вот уже много лет, как они перестали это делать.

Однако с тем же успехом эпиорнис мог отложить его и несколько тысяч лет назад. Датировать его на месте не представлялось возможным.
Почему же вымерли эти феноменальные птицы? На сей счет существует немало предположений. Согласно одной из гипотез, на мой взгляд наименее обоснованной, эпиорнисы задохнулись от ядовитых газов при вулканических извержениях, следы которых остались во многих частях острова. Другая версия аналогична той, которой объясняют исчезновение новозеландских моа: поскольку в Новой Зеландии не было крупных млекопитающих, маори охотились в основном на гигантских птиц и в конце концов всех уничтожили. Однако если уж страус или казуар способен ударом когтистой лапы вспороть человеку живот, то что говорить об эпиорнисах, весивших вдвое больше? Поистине крепкий орешек для малагасийских охотников!.. Да и зачем им было истреблять этих великанов ради мяса, когда на острове полно другой, абсолютно доступной живности, например лемуров?
Наиболее правдоподобное объяснение состоит в том, что птицы вымерли в результате изменения климата, который на Мадагаскаре с течением веков становился все суше и суше. Безводное русло широкой реки Линта служит ярким доказательством этих перемен. Огромный вес эпиорнисов и пропорции их скелета навели ряд ученых на мысль о том, что птицы-гиганты обитали в болотах. Когда болота пересохли, птицы потеряли места привычного обитания и погибли.
Что было вначале — яйцо или птица? Легенда о птице Рух или знакомство с фантастических размеров яйцами?
Возможно, арабы, ходившие в Мозамбикский пролив на своих доу, видели в лодках рыбаков с
мадагаскарского берега скорлупу, используемую в качестве емкостей для воды; отсюда и родилась легенда. Но не исключено, что легенда возникла в арабском мире самостоятельно, разнеслась по свету и позднее Марко Поло, пытаясь найти ей объяснение, связал ее с рассказами о Мадагаскаре. Так это или не так, судить не берусь.
Реальный эпиорнис бередил мое воображение ничуть не меньше, чем фантастическая птица Рух. С волнением и восторгом держал я в руках сложенное из осколков яйцо и легко представлял себе времена, когда Линта была полноводной, вокруг расстилались темные болота и огромные, трехметровые птицы величественно шагали через топи.

Герой саги о Синдбаде-мореходе нашел яйцо величиной с дом. Один из спутников Синдбада разбил его. Это оказалось яйцо волшебной птицы Рух; разгневанная, она взвилась над кораблем, заслонив крыльями солнце, и начала швырять вниз обломки скал, пока не потопила судно.
Для Марко Поло, путешествовавшего в XIII веке, птица Рух была вполне реальным существом. В своем описании он приводит такие подробности: «Ее можно полагать похожей на орла, только во много раз больше; птица столь велика, что ее крылья покрывают в размахе тридцать десятин, а перья по двенадцать десятин и толсты весьма. И силы у нее так много, что может схватить когтями слона и вознести его в поднебесье и бросить наземь, где он разбивается на куски; убив его, птица устремляется вниз и поедает от него сколько захочет».
Итальянский путешественник не утверждал, что сам видел это фантастическое создание, но в доказательство его реальности описывал перо, присланное в дар завоевателю Китая Хубилай-хану. Перо имело девяносто пядей в длину, а обхватить его ствол можно было лишь дзумя ладонями. Впечатляющий предмет был, по всей видимости, сухой пальмовой ветвью — несомненной редкостью в Пекине XIII века. И далее Марко Поло приводит свидетельства «достойных доверия очевидцев», побывавших в краях, где сам он не был. Согласно их рассказам, она обитала на островах, расположенных «к югу от Мадагаскара».
На первый взгляд кажется, что в этом сообщении нет никакого смысла, поскольку к югу от Мадагаскара на сотни миль тянется океан. Однако на самом деле оно не столь абсурдно, как представляется. Поло пишет, что в «стране Мадагаскар» много верблюдов и что там идет богатая торговля «слоновьими зубами». Эти детали не имеют никакого отношения к острову, ныне носящему название «Мадагаскар». Вероятнее всего, собеседники Марко Поло рассказывали о городе Могадишо, на восточном побережье Африки, где действительно есть верблюды и велась торговля слоновой костью. Если так, то тогда островами «к югу от Могадишо» должны быть Мадагаскар и соседние с ним Реюньон и Маврикий. Более того, у информаторов Марко Поло были веские основания считать, что птица Рух обитала именно там; три века спустя в этом убедился и европейский ученый мир.
В 1658 году сьер Этьен де Флакур, назначенный королем главой Французской Ост-Индской компании и губернатором Мадагаскара, опубликовал первую книгу об острове.

Самец повторил ее жест, и они отправились по веткам к «спальне» среди дидиерей.

Покинув Ифотаку с ее причудливым лесом, мы отправились на запад, в еще более жаркое и засушливое место. Колеса часто вязли в песке, мотор то и дело глох. Приходилось идти на малой скорости, «лендро-вер» буксовал, извергая струи песка из-под задних колес. Если мы прибавляли скорость, машину начинало швырять из стороны в сторону. К счастью, вдоль дороги росли колючие кустарники; окажись там кювет, нам бы не поздоровилось. Но езда и без этого была крайне напряженной. Между песчаными колеями торчали крупные валуны. Мы осторожно подкатывали и в несколько прыжков с грохотом и треском переваливали через них.
Машине, естественно, не нравилось такое обращение, несообразное с ее возрастом и физическим состоянием. Добравшись до города Ампаниху, она отказалась двигаться дальше. Амортизатор отвалился от шасси, один болт срезало напрочь, к тому же из-за прокола пришлось поставить запасное колесо, резина которого состояла из сплошных заплат и голого корда.
Целый день мы проколдовали над машиной. Одаренность Джефа по части механики проявилась в полной мере, а я, перечисляя наши беды толпе любопытствующих зевак и советчиков, существенно пополнил свой словарь французских терминов в области автосервиса. Жорж, совершив набег на рынок и в лавки индийцев, вернулся с кучей ржавых гаек, болтов и допотопных свечей зажигания. Часть этого добра была немедленно использована; несколько болтов заняли надлежащие места в моторе и ходовой части, а остальное мы отложили про запас.
Наконец с грехом пополам оживив «лендровер», мы продолжили путь на юго-запад острова. Лагерь разбили в нескольких милях от берега, в месте, где на карте проходила голубая линия под названием «река Линта».
Мы рассчитывали увидеть реку, но обнаружили лишь русло шириной в полмили, наполненное сухим, горячим песком.
В эти пустынные просторы мы прибыли с единственной целью — найти крупнейшие в мире птичьи яйца, породившие, по всей видимости, легенду о птице Рух.
В арабских сказках часто фигурируют фантастические, диковинные существа. В средние века крестоносцы, возвращаясь из походов, привозили с собой в Европу восточные легенды. Наибольшую известность получили сказки «Тысячи и одной ночи».

Солдаты сбросили мятежников с тысячеметровой высоты в пропасть.
Деревьев попадалось мало. Дело в том, что малагасийцы веками сводили леса на острове и эрозия уничтожила почву, оголив скальные породы. Редкие деревца торчали из каменистой земли, словно кости отощавшего животного. В последние десятилетия предпринимаются упорные попытки рекультивировать опустошенные земли, но структура почв изменилась настолько, что местные виды деревьев уже не могут там расти, и лесоводам пришлось сажать завезенные из Австралии эвкалипты. Только они в состоянии прижиться на этой оскудевшей земле, и теперь аккуратные ряды эвкалиптов выглядят жалкой заменой богатейших малагасийских джунглей.
На третий день пути исчезли даже эвкалипты: мы въехали в южную часть острова, где на выжженных песках могут выжить лишь растения, приспособившиеся к пустыне.

Местами участки были засажены рядами сизаля; его кусты имеют довольно устрашающий вид и по форме напоминают розетку из огромных толстых колючек, в центре которой торчит длинная мачта с отростками, усеянными цветами. Но по большей части на песчаных дюнах сумели прижиться лишь опунция да безлистные колючие кустарники.
И вдруг декорация переменилась. По обе стороны дороги выросли тонкие, без единой ветки стволы высотой десять метров; каждый ствол ощетинился броней из шипов и был опутан гирляндами светло-зеленых листочков размером с шестипенсовую монету. Они поднимались спиралями от земли. Некоторые стволы заканчивались кисточкой из высохших коричневых цветов. Хотя эти странного вида растения напоминают кактусы, они не имеют с ними ничего общего, а принадлежат к группе дидиерей, не встречающейся нигде в мире, кроме южной части Мадагаскара.
Именно в эти леса мы и ехали. Жорж сказал, что здесь водятся сифаки — лемуры, наиболее похожие на обезьян. Они должны были стать первыми героями нашего фильма.
Жорж предложил остановиться на ночевку в деревне, которую он назвал Футак. Уже приученные к особенностям малагасийского произношения, мы нисколько не удивились, когда оказалось, что на карте это место к северу от города Амбувумбе называлось Ифотака. Селение расположилось среди зарослей дидиерей — десяток прямоугольных деревянных хижин, окруженных тамариндовыми деревьями.

Над городом царит квадратный дворец, спроектированный и построенный одним английским архитектором в середине XIX века. Место было выбрано на вершине самой высокой горы, чтобы здание было видно отовсюду. Когда-то дворец служил резиденцией последней королевы, подписавшей договор о дружбе с Францией; впоследствии французы низложили ее под предлогом, что королева не выполнила условий договора. Колониальный период длился семьдесят лет.
После ряда восстаний малагасийцы добились в 1960 году независимости. Однако влияние французской культуры сохранилось. Французская речь звучит повсюду, а типичные французские жесты в большом ходу на рынках, где служат подспорьем при купле-продаже. Столичные хорошенькие малагасийки одеваются по последней парижской моде — элегантные платья, туфли на высоких каблучках, длинные блестящие волосы уложены в изысканные прически. В ресторанах обед состоит из пяти блюд, сдобренных бургундским вином, а на улицах витает запах крепких сигарет «Голуаз» и чеснока — та же смесь, которую ощущаешь в Дакаре, Алжире или в Париже.
Моим спутником был Джефри Маллиген, с который год назад мы ездили по островам Меланезии.

— Очень сожалею, — сказал он, —об отлове лемуров не может быть и речи. Жорж горел желанием, которое категорически запрещает не только убивать этих зверей, но даже держать их в качестве домашних животных. Понятно, у нас не хватает людей, чтобы контролировать всю территорию; Мадагаскара

Он прекрасно знаком с местными условиями и заодно будет служить переводчиком.
Этим любезность директора не ограничилась. Несколько дней он занимался нами. С его помощью мы наняли «лендровер», затем он добыл нам разрешение на посещение заповедников в отдаленных частях страны. Наконец, директор познакомил нас с Жоржем Рандриа-насоло, молодым лаборантом-малагасийцем, который по роду занятий исколесил весь остров в поисках птиц и насекомых для коллекции института. Это был невысокий худой человек с длинными мускулистыми ногами, на первый взгляд казавшийся тщедушным, но впоследствии проявлявший чудеса выносливости. Его глаза вспыхивали радостным огнем, по мере того как мы знакомили его с планами экспедиции. Было ясно, что Жорж горел желанием отправиться в путь не меньше, чем мы.

Словно в прекрасном сне, внизу проплывали леса, красные, мутные реки и мягкие, округлые холмы. Неужели в самом скором времени удастся познакомиться с этими диковинами, взглянуть на них собственными глазами? Я с трудом сдерживал нетерпение.
Самолет приземлился в главном аэропорту Мадагаскара, расположенном в центре острова. Не могу, точно сформулировать, что я ожидал увидеть на двадцатикилометровом пути от аэропорта к столице, но
наверняка не то, что открылось в действительности. Хотя солнце палило с тропическим усердием, воздух был прохладен и свеж, поскольку мы находились на высоте около тысячи метров над уровнем моря. Волнообразно вздымавшиеся холмы не были распаханы под кукурузу или кассаву, как в Африке; повсюду, насколько хватало глаз, уступами спускались террасы рисовых полей, и от этого казалось, что мы очутились где-то в Азии. Впечатление еще больше усиливали лица людей, стоявших на обочине: светло-коричневым оттенком кожи и прямыми черными волосами они напоминали малайцев: Зато их одежда — широкополые фетровые шляпы и яркие накидки типа пончо— придавала им вид латиноамериканских крестьян-пеонов. Деревни, которые мы проезжали, состояли не из грубых саманных хижин или огороженных краалей, а из: вытянутых двухэтажных строений красного кирпича с островерхими крышами и балкончиками, подпертыми тонкими квадратными столбиками.
Названия деревень были пугающе непроизносимы: Аеринциатосика, Ампахитронтенаина, Амбатомирахави... У меня потемнело в глазах: если это типичные наименования островных населенных пунктов, то найти нужное место не удастся ни за что на свете. Забегая вперед, скажу, что задача оказалась еще сложнее, чем представлялась вначале, поскольку в малагасийском языке слова редко произносятся так, как пишутся. Первый и последний слоги, как правило, вовсе не произносятся, а в середине целые куски либо сокращаются, либо проглатываются, так что классические примеры искаженного произношения английских географических названий кажутся до смешного простыми. Не является (исключением и столица страны — Антананариву, которую малагасийцы именуют Тананариве. Она раскинулась на холмах, поднимающихся над плоской равниной, рисовые поля окружают город так плотно, что во время страшного наводнения, случившегося в конце пятидесятых годов, столица острова сама превратилась в остров, куда можно было добраться только на лодке.