По дороге к столице нам несколько раз встречались небольшие процессии; во главе шел человек с флагом, а за ним несли подвешенный на жерди длинный деревянный ящик. На мой вопрос Жорж мрачно ответил, что они несут покойника.
Мы вернулись в горы в конце сухого сезона. Примерно через неделю должны полить дожди, и крестьяне начнут высаживать на полях рисовую рассаду. В это время ритуальные обряды соблюдаются особенно свято. Захороненных вдали от дома выкапывают, из могил и несут в родные места. По всей территории, где живут мерина, открывают каменные двери семейных гробниц: начинается праздник фамадихани — возвращения мертвецов.

Мы оказались свидетелями одной такой церемонии на окраине деревушки, примерно в пятнадцати милях от Антананариву. Захоронение здесь было не такое внушительное и изысканное, как у махафали; оно представляло собой квадратное сооружение, сложенное из скрепленных цементом булыжников. Дверь была уже открыта, и в проеме зиял темный ход в подземелье. Пока туда еще никто не спустился.
Человек пятьдесят-шестьдесят сидели на траве в окружении мисок, тарелок, кастрюль и корзин с едой; им предстояло провести у гробницы два дня.
На женщинах были яркие ситцевые платья, некоторые держали над головой зонтики; одеяния мужчин отличались большим разнообразием — от полосатых балахонов, смахивавших на ночные рубашки, до строгих городских костюмов. Чуть в стороне под наскоро сколоченным навесом, крытым ветвями и листьями, расположился оркестр. Кларнеты, рожки и барабаны гремели так, что мог проснуться и мертвый. Собственно, музыка как раз и преследовала эту цель: если души мертвых отлучились из гробницы, их надо было вернуть призывными звуками обратно, чтобы они смогли полюбоваться торжеством, устроенным в их честь.
Время шло, но ничего особенного не происходило. Один-два человека поднимались и под равнодушными взглядами собравшихся начинали танцевать на месте, после чего снова садились.
Наконец в середине дня трое стариков в сопровождении старших членов семьи, которой принадлежала усыпальница, спустились в темную погребальную камеру с циновкой из пандануса. Из гробницы они вынесли на циновке обернутый в белую простыню труп. Очень буднично, без особого церемониала тело пронесли сквозь толпу сидящих гостей и уложили на специально сделанную подставку из ветвей. За первым последовало еще несколько тел, их уложили в ряд.
В поведении зрителей нельзя было заметить ни одной нотки скорби или печали. Они громко болтали и смеялись. Что бы люди ни чувствовали в глубине души, им нельзя в этот момент молчать и тем более плакать: покойники после долгих месяцев пребывания в тиши хотят слышать голоса живых и появление мертвецов из могилы должно сопровождаться весельем, иначе усопшие могут решить, что родные не радуются их возвращению.

Немудрено, что мертвые окружены здесь подчеркнутой заботой и вниманием. Формы поклонения весьма различны. Двигаясь на северо-восток, от Тулиары к Антананариву, мы сделали первую остановку на территории, где обитает народ махафали. Здесь в безлюдном месте, посреди суровой пустыни, стоят величественные обители мертвых.
Каждая гробница представляет собой квадрат, окруженный каменной полуметровой стеной. В ней покоятся все члены семьи. У самой примечательной из тех, что мы видели, сторона квадрата равнялась десяти метрам. Сверху гробница засыпана слоем камней, над которыми возвышаются ровными рядами деревянные резные столбики. Резьба и орнамент имеют четкую геометрическую форму— ромбов, квадратов или кругов, а венчают столбики фигурки длиннорогих быков — символы богатства и благополучия. Вдоль каждой стены надгробия торчат рога животных, принесенных в жертву во время погребального ритуала; рога повернуты остриями наружу, как бы защищая тела в центре захоронения. Вокруг рогов лежат принесенные родственниками вещи, необходимые покойникам в потустороннем мире: зеркальца, эмалированные миски с отбитыми краями и металлические чемоданчики; все это успело покорежиться и растрескаться на палящем солнце.
Жорж рассказал нам о бесчисленных табу, которые строго соблюдаются при выборе места, сооружении и украшении этих впечатляющих памятников. Гробница должна быть воздвигнута в отдаленном месте. Это диктуется многими соображениями: ее вид вызывает печальные воспоминания; если тень от захоронения упадет на дом, дух смерти непременно начнет витать над жилищем. Кроме того, души усопших выходят по ночам из мертвых тел, и, если гробница будет рядом с деревней, они могут по привычке забрести домой и прихватить с собой на тот свет кого-нибудь из живых.
Столь же важно и расположение могилы. Малагасийские дома построены с таким расчетом, что вход всегда ориентирован строго на запад. Если расположить гробницу подобным образом, мертвецы могут спутать обитель упокоения с домом живых. Поэтому захоронения ориентируют по диагонали к сторонам света.
Сооружение могилы — дело сложное, требующее соблюдения множества правил и обрядов. Вначале режут жертвенных животных и их кровью окропляют огромные скальные плиты, которые будут служить дверями.

Мы подъехали к нему уже в сумерках, и вышедший навстречу староста проводил нас в дом для гостей. Строение было похоже на коробку под соломенной кровлей. По цементному полу самоуверенно разгуливали пауки. Приезжие, по-видимому, появлялись здесь не часто.
Ночь выдалась беспокойной. Москиты надсадно зудели в душном, пыльном помещении. Не успел я заснуть, как тут же был разбужен громкими скребущими звуками. Во тьме было видно, как полог моей москитной сетки болтается из стороны в сторону. Я нащупал фонарь. В луче света возникла крупная коричневая крыса, метавшаяся, словно заводная игрушка, вверх и вниз по сетке в нескольких сантиметрах от моего лица. Она укоризненно посмотрела на меня, плюхнулась на пол и затрусила к Джефу, который громко сопел, до обидно- го безучастный к моим невзгодам. К сожалению, крыса миновала его сетку и скрылась в дыре в углу комнаты.
Я лежал в темноте, не в силах заснуть, как вдруг до меня донеслись глухие удары барабанов. Несколько ми-пут я прислушивался, потом надел сандалии и вышел из дома. Жорж тоже проснулся, и мы пошли на другой конец деревни, откуда неслись звуки.
Сидя на земле, мужчина и женщина били в два огромных барабана. Перед ними горел костер, и в его отблесках мелькала фигура танцующей полуголой женщины. Она была среднего возраста, худая, с лицом, покрытым слоем белой глины. Вокруг нее кружилось человек тридцать-сорок. Мужчины были стройные, мускулистые, негроидного типа, в забавных вязаных шапочках, похожих на желуди, и набедренных повязках, оставлявших неприкрытыми ягодицы. Они с силой ударяли пятками оземь, резко поднимая и опуская руки при каждом повороте. Люди были полностью поглощены танцем, при этом их лица оставались совершенно безучастными и напоминали маски.
Зрелище, кажется, несколько смутило Жоржа. Образованный малагасиец, столичный житель к тому же, он (испытывал неловкость из-за того, что гость стал свидетелем «дикарского» обряда. Кстати, подобная реакция типична для интеллигенции страны, недавно завоевавшей политическую независимость.
— Эта женщина нездорова, — сказал он извиняющимся тоном, — и они надеются танцем вылечить ее. Знаете, они антандройцы — самое нецивилизованное племя у нас в стране. Это даже не настоящие
мальгаши, они — африканцы.

Над городом царит квадратный дворец, спроектированный и построенный одним английским архитектором в середине XIX века. Место было выбрано на вершине самой высокой горы, чтобы здание было видно отовсюду. Когда-то дворец служил резиденцией последней королевы, подписавшей договор о дружбе с Францией; впоследствии французы низложили ее под предлогом, что королева не выполнила условий договора. Колониальный период длился семьдесят лет.
После ряда восстаний малагасийцы добились в 1960 году независимости. Однако влияние французской культуры сохранилось. Французская речь звучит повсюду, а типичные французские жесты в большом ходу на рынках, где служат подспорьем при купле-продаже. Столичные хорошенькие малагасийки одеваются по последней парижской моде — элегантные платья, туфли на высоких каблучках, длинные блестящие волосы уложены в изысканные прически. В ресторанах обед состоит из пяти блюд, сдобренных бургундским вином, а на улицах витает запах крепких сигарет «Голуаз» и чеснока — та же смесь, которую ощущаешь в Дакаре, Алжире или в Париже.
Моим спутником был Джефри Маллиген, с который год назад мы ездили по островам Меланезии.

— Очень сожалею, — сказал он, —об отлове лемуров не может быть и речи. Жорж горел желанием, которое категорически запрещает не только убивать этих зверей, но даже держать их в качестве домашних животных. Понятно, у нас не хватает людей, чтобы контролировать всю территорию; Мадагаскара

Он прекрасно знаком с местными условиями и заодно будет служить переводчиком.
Этим любезность директора не ограничилась. Несколько дней он занимался нами. С его помощью мы наняли «лендровер», затем он добыл нам разрешение на посещение заповедников в отдаленных частях страны. Наконец, директор познакомил нас с Жоржем Рандриа-насоло, молодым лаборантом-малагасийцем, который по роду занятий исколесил весь остров в поисках птиц и насекомых для коллекции института. Это был невысокий худой человек с длинными мускулистыми ногами, на первый взгляд казавшийся тщедушным, но впоследствии проявлявший чудеса выносливости. Его глаза вспыхивали радостным огнем, по мере того как мы знакомили его с планами экспедиции. Было ясно, что Жорж горел желанием отправиться в путь не меньше, чем мы.

Мы оказались как бы в просторном зеленом туннеле. Впереди виднелся крутой поворот.
Халинг остановился и опустил наземь рюкзак.
— Пришли, — сказал он.
Мы хлопотливо принялись за дело. Прежде всего надо было пристроить туши, чтобы их запах привлек ящеров. Жара оказалась нам на руку: туши уже начали разлагаться, и шкуры на них натянулись как на барабане. Сабран вспорол козам раздувшееся брюхо, и из разрезов стали с шипением вырываться газы. Разнеслось такое зловоние, что аппетит должен был проснуться даже у вымерших ящеров, не говоря уже о здравствующих. Но Сабран этим не ограничился. Обрезав куски шкуры, он подпалил их на костерке, добавив аромата. Халинг забрался на пальму и срубил несколько веток, из которых Чарльз смастерил укрытие, а мы с Сабраном оттащили туши на видное место метрах в пятнадцати от засады. Они лежали посреди высохшего русла и хорошо просматривались со всех сторон. Закончив приготовления, мы улеглись за пальмовым барьером и стали ждать.
Вскоре начал накрапывать дождь, капли забарабанили по свисающим веткам. Халинг покачал головой:
— Плохо. Буайя не любит дождь. Сидит дома.
У нас промокли рубашки, за шиворот противно затекала вода. Буайя были правы, отсиживаясь в уютном логове. Возможно, они потому и сохранились, что опасались простуды, мелькнуло у меня. Чарльз заботливо убрал свое съемочное хозяйство в водонепроницаемые мешки. Запах гниющей козьей плоти висел в воздухе.
Дождь оказался непродолжительным, мы вылезли из укрытия и уселись обсыхать на песчаном дне реки. Халинг мрачно заявил, что ни один буайя не вылезет, пока не засветит солнце, а ветер не разнесет запах козьего мяса по всей округе. В самом дурном расположении духа я улегся на мелкую гальку и закрыл глаза.
Когда я открыл их, то с удивлением понял, что какое-то время спал самым натуральным образом. Оглядевшись, я увидел, что Чарльз, Сабран, Халинг и все остальные тоже спали, положив головы на ноги друг другу или привалившись к мешкам. А вдруг ящеры, не смотря на дождь, пришли на запах и слопали приманку?
Нет, к счастью, козы лежали нетронутыми. Отцовский хронометр показывал три часа пополудни. Хотя дождь кончился, небо оставалось обложным, без малейшего просвета; скорее всего ящеры сегодня уже не придут.

Он кормил зверей и птиц, чистил клетки, готовил еду и без всякой просьбы стирал наше белье, едва мы бросали его в корзину. Однажды вечером я сказал, что после Калимантана экспедиция планирует двинуться на восток, к острову Комодо, на поиски гигантских ящеров. Его глаза заблестели от восторга, и в ответ на предложение поехать с нами он схватил мою руку и затряс ее, радостно повторяя: «Это о'кей, туан, о'кей».
Как-то утром Сабран сказал, что здесь неподалеку живет его приятель, даяк по имени Дармо, в свое время помогавший ему ловить зверей. Есть смысл навестить его: возможно, у даяка есть добыча, которую он согласится продать.
Дармо жил в маленькой хижине на сваях, покосившейся от старости. Сам охотник тоже был стар. Видимо, он очень давно не стригся: сзади волосы ниспадали ему на спину, а спереди почти закрывали лицо. Он сидел, согнувшись, возле дома и строгал деревяшку. Сабран подошел и спросил, нет ли у него зверей, словно продолжал разговор, прерванный час назад. Дармо поднял голову, взглянул на него сквозь челку и невозмутимо ответил: «Я, орангутан ада» («Да, есть орангутан») .
Я подпрыгнул от радости и птицей взлетел по бревну в дом. Дармо ткнул пальцем в деревянную клетку, наспех сбитую из бамбуковых палок. В ней сидел молодой и очень испуганный орангутан. Я осторожно просунул палец, чтобы в знак расположения почесать ему спину, но пленник с визгом повернулся и попытался укусить меня. Дармо рассказал, что поймал обезьяну несколько дней назад, когда она совершала набег на его плантацию. Во время схватки оба пострадали: орангутан довольно сильно покусал охотнику руку, а тот поцарапал орангутану коленки и запястья.
Сабран от имени «фирмы» вступил в длительные переговоры. В итоге Дармо согласился обменять обезьяну на весь оставшийся у нас запас соли и табака.
Прежде чем доставить орангутана на «Крувинг», его надлежало поместить в другую клетку. У нас как раз была большая, крепко сколоченная клетка. Мы поставили их вплотную друг к другу, вытащили стенку старой клетки, подняли дверцу новой и с помощью грозди бананов завлекли орангутана в его будущий дом.
Молодой орангутан был самцом двух лет от роду. Мы назвали его Чарли. Первые два дня к нему никто не подходил: животному надо было дать возможность освоиться в новой клетке.

Весь этот срок тело лежало высоко на дереве под солнцем, дождем и ветром, над ним основательно потрудились насекомые и птицы-падальщики.
Но вот пришло время похорон. Останки опустили вниз и выставили для торжественного прощания перед окончательным погребением.
В полдень из дома вышли музыканты с гонгами. Они заиграли, а группа скорбящих в течение получаса танцевала вокруг воздвигнутого на поляне столба. Церемония была короткой и не произвела особого впечатления.
— Что, уже все? — спросил я.
— Нет. Все будет, когда зарежут буйвола. — А когда это сделают?
— Дней через двадцать, может, тридцать.
Торжества длятся днем и ночью весь месяц, постепенно набирая силу и размах. В последний день устраивается завершающий пир с плясками и выпивкой, обитатели общинного дома с парангами в руках окружают буйвола, танцуя, смыкают круг и в кульминационный момент забивают его.
Мы пообещали награду тому, кто покажет нам орангутана. На следующее же утро первый претендент разбудил нас в пять часов. Мы с Чарльзом схватили камеры и легкой трусцой последовали за ним в лес. Дойдя до места, где даяк заметил обезьяну, мы увидели разбросанную повсюду изжеванную кожуру дуриана—любимой пищи орангутанов. Судя по остаткам, здесь лакомились недавно. На деревьях среди листвы виднелась большая платформа из набросанных веток — обезьяна соорудила себе ночлег. Мы начали обходить окрестности, но, проискав более часа, вернулись в деревню несолоно хлебавши.
В тот день мы совершили еще три безуспешные вылазки в лес, а на следующий день —четыре; деревенским жителям не терпелось получить обещанное вознаграждение в виде соли и табака. Утром третьего дня опять появился охотник, утверждавший, что совсем недавно видел обезьяну. Мы снова со всех ног кинулись за ним, хлюпая по грязи и не обращая внимания на дикие колючки, цеплявшиеся за рукава. Очень не хотелось и на сей раз упустить животное. Наш гид быстрыми шажками перебежал через речушку по стволу дерева, служившему мостом. Я старался не отставать и при этом еще волок на плече довольно тяжелую треногу для камеры. Забежав на ствол, я ухватился за ветку, чтобы сохранить равновесие. Ветка тут же с треском сломалась, я поскользнулся, выронил треногу и, пролетев метра два, ухнул в воду, сильно ударившись о бревно.

Пытаясь спастись от гама, я достал из рюкзака запасную рубашку и натянул ее на голову. Это несколько приглушило шум, зато стали отчетливо слышны звуки, шедшие непосредственно из-под подушки. Подо мной, визжа и хрюкая от удовольствия, рылись в отбросах между сваями несколько дурнопахнущих свиней. Пружинистый бамбуковый настил трещал и кряхтел, когда по нему топали босые пятки обитателей дома. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, мое тело вздымалось и опадало, а пол так трещал, что казалось, я сейчас рухну прямо на свиней. Создавалось впечатление, что мне наступают на голову. Впрочем, это было недалеко от истины, поскольку через меня то и дело перешагивали.
К счастью, тявканье, кудахтанье, болтовня, крики, пение, хрюканье и визги постепенно слились в сплошной, монотонный гул, и я каким-то чудом умудрился заснуть.
Утром я встал с тяжелой головой, все тело ныло и ломило, как будто по мне проехал каток. Вместе с Чарльзом и Дааном мы отправились умываться к речушке метрах в ста от дома. Там уже плескалось множество голых людей — отдельно мужчины, отдельно женщины. Мы уселись на солнышке на чистых деревянных подмостках, болтая ногами в прозрачной воде. Наш проводник уже искупался и ждал нас.
На обратном пути я обратил внимание на новую хижину под соломенной кровлей. Под ней лежало длинное темно-коричневое бревно, на одном конце которого была вырезана человеческая фигура. Рядом был привязан огромный буйвол.
— Зачем это? — спросил я, указывая на бревно.
— В доме мертвый.
— Где же он?
— Иди за мной, — ответил проводник.
Мы поднялись по ступенькам общинного дома.
— Вот, — промолвил он, подводя нас к задрапированному сооружению, вокруг которого ночью распевали женщины. Выходит, я спал, ничего не подозревая, в нескольких шагах от покойника!
— Когда он умер? — спросил я. Даяк задумался на минуту.
— Два лет, — сказал он с почтением.
Из рассказа мы узнали, что похороны у даяков —событие огромной важности. Чем богаче человек в земной жизни, тем пышнее и продолжительнее должны быть поминки, которые дети умершего устраивают в его честь. «Мой» покойник был уважаемым лицом общины, но дети его были бедны, и им понадобилось дна года, чтобы скопить денег на достойные поминки.

Решено было отправиться на место; даяки согласились проводить нас и отнести багаж. Мы быстро сгрузили аппаратуру, захватили немного одежды и пищи. Даяки аккуратно уложили все в корзины. Сабран остался на борту «Крувинга» присматривать за Бенджасмином и другими животными, а мы двинулись с проводниками вдоль берега в лес. В
Вскоре я понял, почему даяки накинули нам лишние два часа хода: лесная тропинка тянулась сквозь заболоченный лес, местами по самым настоящим топям. Озерца помельче мы пересекали вброд, а трясину приходилось преодолевать, балансируя на шатких скользких жердочках. Частенько, когда мы ступали на них, нога уходила по щиколотку в мутную воду. Даяки почти не замедляли шага и шли через препятствия словно по шоссе; мы же продвигались со всей осторожностью, боясь потерять равновесие, и робко нащупывали ногой невидимое бревно, прекрасно понимая, что один неверный шаг — и мы провалимся в глубокое болото.
До поселка даяков добрались за три часа. Общинный дом здесь выглядел более обветшалым, чем тот, что мы видели раньше; настил вместо дощатого был бамбуковый, помещение не делилось на комнаты: семьи теснились за хрупкими ширмами. Дом был явно перенаселен. Жильцы высыпали нам навстречу. Даяки выделили нам угол, где можно было сложить вещи и переночевать. День клонился к вечеру, мы приготовили ужин: отварили рис на камельке возле дома. К концу трапезы уже стемнело. Мы свернули. куртки, положили их под голову и улеглись.
Я вполне могу проспать на жестких досках, но засыпать я привык в тишине, хотя бы относительной. Между тем общинный дом не думал успокаиваться. По всем углам рыскали собаки, отчаянно взвизгивая, когда их прогоняли пинками. В висящих на стенах клетках громко голосили и кукарекали бойцовые петухи. Недалеко от нас группа мужчин была поглощена какой-то азартной игрой: они крутили на жестяном подносе волчок, опуская на него половинку кокосового ореха и громко выкрывая ставки. Совсем рядом громко, распевали женщины, стоя вокруг странного прямоугольного сооружения, покрытого свисающей с балок тканью. Часть домочадцев, не обращая внимания на весь бедлам, преспокойно спали, сгрудившись кучками.— кто растянувшись на полу, кто привалившись к степе, а кто просто сидя, поджав колени и положив го-лону на руки.

По большей части он вел себя вполне пристойно и был настроен миролюбиво, но иногда, если кто-то мешал его медвежьим занятиям или играм, он начинал злиться, бешено царапался когтями и сердито рычал. Не обращая внимания на разорванный линолеум, изжеванные ковры и поцарапанную мебель, Чарльз держал его дома, пока он не научился лакать молоко из блюдечка и не перестал зависеть от соски. Только тогда Бенджамина отправили в зоопарк.

Из всех животных Калимантана мне больше всего хотелось найти орангутана, что в переводе с малайского означает «лесной человек». Эти замечательные обезьяны обитают только на Калимантане и Суматре, причем и здесь они встречаются лишь в определенных, довольно ограниченных районах. В северной части Калимантана они стали почти редкостью, а на юге острова, несмотря на то что жители в один голос уверяли, что в их краях обезьян полным-полно, мало кто видел их собственными глазами. Последние дни плавания по Лахакаму было решено посвятить поискам орангутанов. Мы будем медленно дрейфовать вниз по течению реки, останавливаясь не только в деревнях, но и в поселках. Мы будем медленно дрейфовать вниз по течению реки, останавливаясь не только в деревнях, но и в поселках, у каждой хижины или причала. Может быть, тогда удастся найти кого-нибудь, кто недавно хоть краем глаза видел обезьян.
К счастью, долго ждать не пришлось. В первый же день мы бросили якорь возле небольшой лачуги, стоящей на привязанном к берегу понтоне из железного дерева. Владелец жилища промышлял торговлей, обменивая доставляемые даяками крокодиловые шкуры и ротанговые циновки на китайские товары, которые привозили на лодках из Самаринды. Несколько даяков как раз находились на плавучей пристани, когда мы подплыли. Вид у них был довольно дикий: прямые черные волосы падали на глаза, на голых телах лишь набедренные повязки, а в руках длинные паранги, вложенные в украшенные бахромой деревянные ножны. На наш вопрос даяки ответили, что несколько дней назад семейство орангутанов совершило набег на банановую плантацию недалеко от их общинного дома. Известие необыкновенно обрадовало нас.
— Далеко ли до вашей деревни? — спросил Даан. Один да.як оценивающе взглянул на нас.
— Два часа для даяка, — сказал он, — четыре — для белого.