— Лосмен\ — завопил он мне прямо в ухо.
Способ возымел действие: я сразу вспомнил значение слова. Мы взяли багаж и понесли его к грузовику, который, как выяснилось, действительно принадлежал Тхат Сену. Машина со страшным ревом двинулась к городу. По дороге мы вынуждены были молчать, поскольку разговаривать при таком шуме было бессмысленно.
Лосмен на Флоресе ничем не отличался от остальных гостиниц в маленьких городах Индонезии — ряд темных цементных клетушек с длинной общей верандой; в каждой комнате стояло дощатое прямоугольное сооружение с тоненьким свернутым матрацем, призванное служить кроватью. Мы разложили вещи и вернулись к Тхат Сену.
Битый час мы трудились над словарем, пытаясь сориентироваться в обстановке. Грузовик Тхат Сена был единственным в Маумере транспортным средством; кстати, его сделали пригодным для езды совсем недавно— машине предстояло совершить бросок до деревни Ларантука, что в двадцати милях к востоку (нам же надо было в прямо противоположную сторону). В Ла-рантуке это сокровище пробудет неделю, пока его подготовят к обратному путешествию в Маумере. Грузовик был жизненно важным винтиком в транспортной системе острова, и реквизировать его было просто немыслимо. Тхат Сен обнадеживающе улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал:
— Не расстраивайтесь. Забудьте грузовик.
Мы с Чарльзом и Сабраном мрачно переглянулись.
— Не расстраивайтесь, — повторил Тхат Сен. — У меня идея. Цветные озера Флореса. Очень знаменитые. Очень красивые. Очень близко. Забудьте ящериц. Снимайте озера.
Мы дружно отвергли эту идею. Другой путь на Ко-модо лежал через море; может быть, на причале в Маумере сыщется моторное судно? Тхат Сен уверенно замотал головой, не оставляя сомнений, что такового нет. Может, рыболовный баркас — прау!
— Может быть, — ответил Тхат Сен.
Мы даже не успели как следует поблагодарить его за заботу и терпение, как он рванул в своем громыхающем грузовике искать нам лодку.
Вернулся он поздно вечером. Выскочив из грузовика, беспрерывно утирая пот со лба и широко улыбаясь, Тхат Сен сообщил, что все а порядке. Весь рыболовный флот ушел в море, но, по счастливой случайности, одна прау осталась в гавани, и он привел капитана для переговоров.

Публика продолжала лениво разглядывать нас, пока наконец один из присутствующих не произвел себя в таможенники, надев на голову остроконечную пилотку.
Он ткнул в наш багаж:
— Это все ваше, туан!
Я очаровательно улыбнулся и начал произносить на индонезийском языке речь, которую отрепетировал в
самолете:
— Мы — англичане, из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски. Мы приехали снимать фильм. У нас есть много документов. Из министерства информации в Джакарте, от губернатора Малых Зондских островов в Сингарадже, из индонейзийского посольства в Лондоне, из английского консульства в Су-рабае...
При каждом упоминании учреждения или официального лица я протягивал соответствующие письмо или пропуск. Таможенник хватал их так, как голодный набрасывается на аппетитную закуску. Чиновник еще переваривал бумаги, когда в дверь ворвался толстый запыхавшийся китаец. Он простер к нам руки, широко улыбнулся и разразился пулеметной индонезийской речью.
Первые несколько предложений я понял, но он тараторил с такой скоростью, что я тут же потерял нить. Дважды я пытался умерить его пыл, норовя вставить пару слов («Мы — англичане, из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски»), но не тут-то было: он продолжал молотить что-то невразумительное, а я смотрел на него как зачарованный. На китайце были мятые мешковатые брюки и рубашка цвета хаки. Разговаривая, он поминутно утирал пот со лба, прикладывая к нему носовой платок в красный горошек. Как раз его лоб заинтриговал меня больше всего. Дело в том, что спереди волосы у него были выбриты; это создавало странный эффект: казалось, брови у него посажены гораздо ниже, чем задумано природой, и я усиленно пытался восстановить его первоначальный облик. Черные и жесткие, как на зубной щетке, волосы китайца определенно отстояли бы от пышных бровей сантиметра на два с половиной... От размышлений к реальности меня вернул толчок в бок. Оказывается, он замолчал.
— Мы — англичане, — быстро начал я, — из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски.
К этому времени таможенник закончил изучение вороха документов и мелом чертил отметины на багаже. Тхат Сен засиял.
— Лосмен— воскликнул он.
Видя, что я не понял, о чем идет речь, он прибегнул к классическому британскому способу общения с неразумными иностранцами, предположительно страдающими глухотой.

Сменявшие друг друга островки были похожи как две капли воды и, думаю, ничем не отличались от Комодо. Но ни один из этих клочков суши не стал пристанищем для гигантских ящеров. На всем белом свете они облюбовали именно Комодо.
Самолет парил в безоблачном небе, словно застыв между топазово-желтым солнцем и морем. Через два часа на горизонте в дымке показались горы покрупнее тех, что мы видели раньше. Флорес. Машина пошла па снижение, и коралловый морской ковер заскользил под нами все быстрее и быстрее. Впереди виднелись острые вершины вулканических гор. Мы плавно пронеслись над берегом, над крытыми соломой хижинами, теснившимися вокруг белой церкви, и самолет, тряхнув нас напоследок, коснулся колесами травы.
Приземистое строение было единственным признаком того, что зеленое поле, на котором мы приземлились,— взлетно-посадочная полоса. Перед ним стояла группа людей, наблюдавших за посадкой, а чуть в стороне— сердце у нас подпрыгнуло от радости — мы увидели грузовик и двоих мужчин, устроившихся на переднем бампере.
Все пассажиры двинулись за пилотом и его помощником в здание аэровокзала. Внутри находилось человек десять в саронгах. Они с любопытством рассматривали нас. У большинства были курчавые волосы и приплюснутые носы с широкими ноздрями; они заметно отличались от индонезийцев, которых мы встречали на Яве и Бали. По всей видимости, это были папуасы с Новой Гвинеи. Представительницей авиакомпании оказалась девушка в пилотке и клетчатой шотландской юбке, выглядевшей в здешнем краю очень экзотично. Она сразу же принялась деловито заполнять бланки, обмениваясь репликами с экипажем самолета. Никто не кинулся встречать нас. На тележке прибыл наш багаж, и его выгрузили прямо на пол. Мы покрутились вокруг в надежде, что Тхат Сен узнает нас по необычным ярлыкам и наклейкам на ящиках.
— Добрый день, — сказал я громко по-индонезийски, обращаясь ко всем разом. — Туан Тхат Сен?
Курчавые мальчики, стоявшие прислонившись к стене, обращаясь ко всем разом. — 1 уан Гхат Сен?
Курчавые мальчики, стоявшие прислонившись к стене, перевели любопытные взоры с багажа на нас с Чарльзом. Один из них хихикнул. Девушка в клетчатой юбке заторопилась к двери и засеменила к взлетной полосе, угрожающе размахивая бумажками.

Полиция, таможня, военные. Никто не даст разрешения.
Служащие авиакомпании оказались более отзывчивыми. С их помощью выяснилось, что можно полететь на север, до Уджунгпанданга, на острове Сулавеси, там пересесть на маленький самолет, совершающий раз в две недели рейс до Тимора с остановкой на Флоресе, в местечке Маумере. Остров Флорес тянется на двести миль в длину и по форме напоминает банан. Маумере находится в сорока милях от его восточного побережья, а Комодо —в пяти милях от западного. На карте Фло-реса была обозначена дорога, идущая через весь остров. Если в Маумере удастся нанять машину или грузовик, все проблемы будут решены.
В Сурабае мы встретили несколько человек, слышавших о Маумере, но сами они там никогда не бывали. Самая надежная информация исходила от одного китайца, у которого в Маумере жил дальний родственник, владелец магазина.
— Авто? — спросил я его.— Там много авто?
— Много, много, не сомневайтесь. Если хотите, я пошлю свояку, Тхат Сену, телеграмму. Он все устроит.
Мы от души поблагодарили его.
— Итак, все утряслось, — объявил я Даану за ужином.— План таков: летим до Уджунгпанданга, дальше пересаживаемся на самолет до Маумере, находим свояка нашего китайского друга, нанимаем грузовик, проезжаем из конца в конец Флорес (это двести миль), добываем лодку, челн, любую посудину — пролив там всего пять миль — и высаживаемся на Комодо. Остается только поймать дракона. Раз, два — и готово.
Аэродром в Уджунгпанданге оказался на осадном положении: на Сулавеси было неспокойно. Повсюду стояли солдаты с автоматами на изготовку. Таможенные чиновники тщательно перебрали наш багаж и разрешили переночевать в городе, отправив нас туда в сопровождении вооруженного эскорта и строго-настрого запретив расчехлять кинокамеры.
Наутро мы вылетели. Маленький, почти игрушечный самолет вызвал у членов экспедиции разные чувства: Сабран смотрел на него с восхищением, Чарльз — с недоверием. Машина бодро взлетела и взяла курс на юго-восток. Под нами проплывали крохотные островки, выглядевшие бугорками на океанской глади. Они были покрыты выжженной, бурой травой, лишь кое-где торчали редкие зеленые пальмы. Берега окаймляли полосы белого песка. За неровными линиями прибоя темнели коралловые отмели, дальше за рифами дно резко опускалось, и море становилось переливчато-синим.

Конечно, можно было попросить команду «Крувинга» выступить в роли носильщиков, но мы боялись, что они воспримут это как унижение. Поэтому представьте себе, как мы были тронуты, когда вечером в каюту пришел Манап и мрачно сообщил, что Па договорился с администрацией порта и получил разрешение подогнать «Крувинг» к борту «Кратона», так что, если мы желаем, он и его товарищи перенесут наш багаж.
Экипаж работал дружно и с охотой, поднимая вещи на высокий железный борт «Кратоиа». Каждый раз, когда очередная клетка взлетала вверх, вслед ей неслись веселые прощальные реплики. Наконец все было погружено, животных под присмотром Сабрана разместили в тихом углу палубы, а багаж заперли в каюте. Когда последний предмет был благополучно уложен, вся команда — Па, Хидуп, масинис, Дулла и Манап —выстроилась в шеренгу перед каютой для прощания. Один за другим они тепло жали нам руки и желали «села-мат джалан». Расставаться с ними было очень грустно.
Вопрос о том, как добраться до Комодо, мало занимал жителей Сурабаи. Островок лежит в пятистах милях к востоку от Явы, пятым в цепи островов, протянувшейся на тысячу миль. Ни один из чиновников, с которыми мы беседовали, не знал, как попасть на Комодо. Оставалось начать собственные поиски.
Клерк пароходства никогда не слышал такого названия. Пришлось подойти к висевшей на стене карте и показать ему Комодо — крошечное пятно между островами Сумбава и Флорес. Испещрявшие карту черные линии маршрутов его судоходной компании словно нарочно обходили стороной именно это место. Только один восточный маршрут, петлявший между островами, вселял некоторую надежду. Он шел вниз к Сум-баве, затем поднимался вверх, огибая Комодо, и снова сворачивал вниз к острову Флорес. Комодо располагался в пределах досягаемости портов на Сумбаве и Флоресе.
— Когда отходит это судно? — спросил я, указывая на черную линию.
— Следующее судно, туан, будет через два месяца,—живо отозвался клерк.
— Через два месяца, — заметил Чарльз, — мы уже будем в Англии.
— А нельзя в Сурабае зафрахтовать катер или баркас прямо до Комодо? — спросил я, стараясь не впадать в отчаяние.
— Нет,— сказал клерк. — А если бы и было можно, все равно ничего бы не вышло. С такими судами много мороки.

Наконец он не выдержал, сделал шаг по палубе и, не отпуская дверцу, склонился и отхлебнул чай. Выпив банку до дна, Чарли рванулся обратно в клетку.
На следующий день я снова открыл клетку, и он вышел уже по собственной воле. Поначалу Чарли посидел на клетке, пока я забавлял его — щекотал ему подмышки, а он, развалившись, млел от удовольствия. Потом ему это надоело, и он спрыгнул на палубу. Наш друг обследовал всех зверей, задумчиво просовывая пальцы сквозь решетки. Когда он приподнял покрывало на клетке Бенджамина, медвежонок радостно завопил в предвкушении пищи, и Чарли поспешно отступил. Двинувшись дальше, он добрался до попугаев и потихоньку стащил у них рис, выгребая его кривым указательным пальцем. Он продолжал бы в том же духе, если бы я не остановил его. Затем внимание Чарли привлекли разбросанные по палубе предметы; он по очереди подбирал их, подносил к своему приплюснутому носу и обнюхивал, оценивая степень их съедобности.
Когда я решил, что ему пора возвращаться, Чарли не пожелал идти в клетку, а медленно засеменил в противоположную сторону. Ушиб ребер все еще давал себя знать, поэтому передвигался я не быстрее Чарли, и масинис был крайне удивлен, увидев, как я ковыляю за обезьяной и с наигранной строгостью приказываю ей вернуться домой. Но успеха я добился только подкупом: показал Чарли яйцо и положил его у задней стенки клетки. Орангутан с большим достоинством прошествовал туда, аккуратно отгрыз верхушку скорлупы и высосал яйцо.
С этого дня дневные прогулки Чарли вошли в судовую жизнь. Экипаж полюбил его, но все же полного доверия он не завоевал, люди относились к нему с известной настороженностью. Когда обезьяна начинала шалить, они не отваживались одергивать ее, а призывали на помощь нас. Только к концу плавания к нему привыкли настолько, что позволяли лазать повсюду. При подходе к Самаринде Чарли уже устроился в рулевой рубке, он сидел на руках у Па и выглядел полноправным членом экипажа.
Путешествие по Калимантану подошло к концу. У нас были заказаны места на большом сухогрузе «Кра-тон», отправлявшемся на следующий день в Сурабаю. Оставалось решить самую трудную проблему: как перебазировать животных и багаж на новое судно? Триумвират в составе Чарльза, Сабрана и меня не мог прийти к единому мнению.

На третий день я открыл дверцу и осторожно просунул руку. Чарли тут же схватил ее и оскалил желтые зубы, норовя укусить. Я не отступил, и он в конце концов позволил почесать себя за ухом и погладить по плотному брюшку. В награду я угостил его сгущенным молоком. Немного позже я повторил эксперимент; Чарли был так приветлив, что я смело протянул ему указательный палец, предварительно смоченный молоком. Чарли осторожно вытянул огромные подвижные губы и, причмокивая, слизал молоко. Он не сделал ни малейшей попытки укусить.
Оставшуюся часть дня я просидел у клетки, нежно воркуя с орангутаном и почесывая ему спину. К вечеру я уже настолько завоевал его доверие, что он позволил мне осмотреть раны на лапах. Я осторожно брал их и по очереди вытягивал из дверцы. Чарли мрачно смотрел, как я обрабатывал глубокую ссадину на запястье антисептиком. Мазь выглядела в точности как сгущенное молоко, и Чарли тут же слизал ее; я надеялся, что все же немного лекарства осталось и оно окажет свое действие.
Чарли привыкал с поразительной быстротой. Вскоре он уже не просто терпеливо сносил мои ласки, но и сам просил их. Когда я проходил мимо него, не останавливаясь для беседы, он тут же окликал меня. Если я наблюдал за птичками, щебетавшими в соседней клетке, длинная мускулистая лапа немедленно просовывалась сквозь прутья и дергала меня за брючину. Он был так настойчив, что приходилось одной рукой кормить птичек, а другой держать черные шишковатые пальцы Чарли.
Мне не терпелось выпустить его из клетки, чтобы он смог немного размяться, и однажды утром я распахнул дверцу настежь. Но Чарли и не думал выходить. Он, видимо, считал свою клетку не тюрьмой, а родным домом, знакомым и понятным, явно предпочитая его неведомому миру палубы; орангутан сидел внутри с выражением торжества и скорби на темно-коричневом лице, мигая желтыми веками.
Я попытался выманить его банкой с теплым сладким чаем, зная, что он обожает этот напиток. Увидев банку, обезьяна приняла выжидательную позу, но, когда, вместо того чтобы поместить ее в клетку, я поставил банку снаружи перед открытой дверцей, Чарли недовольно завизжал. Он чуть приблизился к дверце и осторожно высунулся наружу. Я отодвинул банку чуть дальше.

Он кормил зверей и птиц, чистил клетки, готовил еду и без всякой просьбы стирал наше белье, едва мы бросали его в корзину. Однажды вечером я сказал, что после Калимантана экспедиция планирует двинуться на восток, к острову Комодо, на поиски гигантских ящеров. Его глаза заблестели от восторга, и в ответ на предложение поехать с нами он схватил мою руку и затряс ее, радостно повторяя: «Это о'кей, туан, о'кей».
Как-то утром Сабран сказал, что здесь неподалеку живет его приятель, даяк по имени Дармо, в свое время помогавший ему ловить зверей. Есть смысл навестить его: возможно, у даяка есть добыча, которую он согласится продать.
Дармо жил в маленькой хижине на сваях, покосившейся от старости. Сам охотник тоже был стар. Видимо, он очень давно не стригся: сзади волосы ниспадали ему на спину, а спереди почти закрывали лицо. Он сидел, согнувшись, возле дома и строгал деревяшку. Сабран подошел и спросил, нет ли у него зверей, словно продолжал разговор, прерванный час назад. Дармо поднял голову, взглянул на него сквозь челку и невозмутимо ответил: «Я, орангутан ада» («Да, есть орангутан») .
Я подпрыгнул от радости и птицей взлетел по бревну в дом. Дармо ткнул пальцем в деревянную клетку, наспех сбитую из бамбуковых палок. В ней сидел молодой и очень испуганный орангутан. Я осторожно просунул палец, чтобы в знак расположения почесать ему спину, но пленник с визгом повернулся и попытался укусить меня. Дармо рассказал, что поймал обезьяну несколько дней назад, когда она совершала набег на его плантацию. Во время схватки оба пострадали: орангутан довольно сильно покусал охотнику руку, а тот поцарапал орангутану коленки и запястья.
Сабран от имени «фирмы» вступил в длительные переговоры. В итоге Дармо согласился обменять обезьяну на весь оставшийся у нас запас соли и табака.
Прежде чем доставить орангутана на «Крувинг», его надлежало поместить в другую клетку. У нас как раз была большая, крепко сколоченная клетка. Мы поставили их вплотную друг к другу, вытащили стенку старой клетки, подняли дверцу новой и с помощью грозди бананов завлекли орангутана в его будущий дом.
Молодой орангутан был самцом двух лет от роду. Мы назвали его Чарли. Первые два дня к нему никто не подходил: животному надо было дать возможность освоиться в новой клетке.

)
Шутки, надо сказать, были главным развлечением во время долгого пути по пустынной реке. Подготовка каждой шутки требовала немалых усилий и занимала несколько часов. Придумав ее, я минут пятнадцать корпел со словарем над переводом, затем шествовал на корму, где экипаж варил кофе, и старательно излагал свою топорно переведенную остроту. В ответ на меня смотрели с полным недоумением. Приходилось возвращаться к словарю на доработку и подыскивать другие слова. Как правило, после трех-четырех заходов мне удавалось донести смысл, после чего вся команда заливалась раскатистым хохотом — не столько из-за самой остроты, сколько, как я подозреваю, из желания сделать мне приятное. Зато потом шутка или анекдот уже не забывались, а становились частью палубного репертуара, повторяемого по нескольку раз в течение последующих дней.
Второго механика, по имени Хидуп, мы видели редко, потому что масинис держал его почти весь день в машинном отделении. Однажды он все же появился на палубе, выставив на обозрение совершенно бритую го->лову. Он краснел, поглаживая гладкий череп, и смущенно улыбался; масинис подробно объяснил, что у Хидупа завелись вши.
Палубный матрос Дулла, пожилой, сморщенный человек с темным лицом, был нашим главным учителем малайского. Он не щадил ради этого ни времени, ни сил. Дулла придерживался мнения передовых европейских теоретиков, согласно которому лучший способ обучения состоит в том, чтобы не позволять ученику говорить на родном языке. Педагог усаживался рядом с нами и начинал терпеливо и медленно говорить, тщательно произносил каждое слово; предметом монолога было первое, что приходило ему на ум, — составные части индонезийского национального костюма, различные качества риса и тому подобное. Он говорил так долго и с такими подробностями, что уже через несколько минут мы безнадежно теряли нить и только многозначительно кивали, вставляя «да, да».
Пятый член экипажа, боцман Манап, помогал нам больше всех. Это был молодой красивый парень, довольно застенчивый; если он стоял за штурвалом в момент, когда мы замечали в лесу животное, он как никто другой умел подойти к берегу, отважно маневрируя на мелководье.
Но самым энергичным из всех был, конечно, Сабран.

Даяк был совершенно ошарашен:
— Но от него польза нет. Он ест мой банана и ворует мой рис. Я стреляю.
Возразить было нечего. Не мне, а им приходилось выживать в этих краях...
Ночь я опять провел на полу хижины, боль не давала покоя, пронзая, как острым ножом, при каждом вдохе, мучительно раскалывалась голова. Неожиданно все тело затряслось от озноба, дрожь была такая, что зуб на зуб не попадал, я мог только мычать. Начался приступ малярии. Чарльз напичкал меня аспирином с хинином, и я впал в тяжкое забытье. Рядом по-прежнему раздавалось заунывное пение и гремели гонги нескончаемой похоронной церемонии. Наутро я проснулся в поту, весь больной и разбитый.
Однако к полудню мне полегчало настолько, что можно было уже думать о возвращении на катер. Поход в деревню полностью оправдал наши надежды: заветная цель достигнута — мы засняли орангутана, пора было двигаться дальше. Назад мы шли очень медленно, с частыми остановками. Я быстро выбивался из сил. Только растянувшись на койке «Крувинга», я вздохнул с облегчением. Относительный комфорт каюты сказался благотворно, и малярия начала отпускать меня.
Надо заметить, что в начале плавания экипаж «Крувинга» вел себя с нами довольно сдержанно; никто с нами не разговаривал, за исключением Па, да и с ним я немного поскандалил в первый вечер, настаивая па том, чтобы катер шел не только днем, но и ночью. Чувствовалось, что команда считает нас психами, хотя н безвредными.
Прошло несколько недель, и отношения изменились. Мы по-настоящему сблизились и подружились. Па стал даже проявлять инициативу: заметив в лесу какое-то подозрительное движение, он тут же отдавал приказ сбавить ход и спрашивал, не хотим ли мы заснять животное.
Масинис (механик), огромный, плотный детина, постоянно носил рабочий комбинезон, демонстрируя свою принадлежность к городскому сословию. Джунгли были лишены для него какого бы то ни было очарования, а хижины даяков не представляли ни малейшего интереса; он почти не сходил на берег и часами просиживал с грустным видом на палубе возле рубки, подрезая маникюрными ножницами щетинистую бороду. На каждой остановке он произносил стандартную шутку:
— Тидак банк, биоскоп тидак ада. (Ничего хорошего, кина не будет.