Я рассчитывал отправиться в гости к ящерам как можно раньше, но Халинг страшно долго одевался, готовясь к путешествию, потом никак не мог собрать людей, чтобы тащить наш багаж. Словом, мы провозились часа два. Наконец общими усилиями спустив пятиметровую шлюпку на воду и загрузили ее кино- и фотокамерами, треногами, магнитофонами, положив напоследок две козьи туши, надетые на длинные бамбуковые жерди.
Солнце уже висело над коричневыми горами, когда мы отвалили от берега. Халииг сидел на корме, держа привязанную к парусу веревку, и, дергая за нее, лавировал на ветре. Вода пенилась вокруг выносных уключин шлюпки. Мы лихо пронеслись мимо отвесного скалистого утеса, на вершине которого замер коршун-рыболов. Его каштановая мантия переливалась на солнце, он был сказочно красив. Чарльз даже замычал от отчаяния: не заснять такой кадр! Но камера лежала где-то под спудом.
Мы пристали к берегу в месте, где к морю сбегала долина, густо поросшая кустарником; слева и справа от нее поднимались почти голые горы. Халинг повел нас вглубь. Здесь не было ни дороги, ни даже тропинки, приходилось продираться сквозь колючие заросли. Мы шли примерно час. Время от времени попадались открытые участки, где из травы торчали редкие пальмы—их тонкие голые стволы тянулись на пятнадцать метров вверх и заканчивались пышной кроной. Узкие листья удивительно напоминали птичьи перья. Нередко встречались мертвые деревья с сухими, бесцветными ветками, растрескавшимися от палящего солнца. Вокруг не чувствовалось никаких признаков жизни, если не считать пронзительного стрекотания насекомых п оглушительных воплей желтохохлых какаду, стаями круживших над головой. Мы перешли вброд засоленную лагуну, чавкая по илистой грязи, и вновь очутились в гуще кустарника. Долина казалась без конца и без края. Сколько еще идти? Неведомо. Было невыносимо душно, небо затянула низкая облачность, не дававшая зною подняться с раскаленной земли.
Впереди открылось усыпанное галькой сухое русло; оно было довольно широкое и ровное, как дорога. Над ложем реки нависал крутой, метров пять в высоту, берег, оплетенный корнями и лианами. Огромные деревья, накренившись, смыкались ветвями с деревьями на противоположном берегу, образуя высокую арку.

Маргарина ведь все равно не вернешь.
Вместо меня заговорил Халинг.
— Туан, — сказал он, почесывая голову жирными пальцами. — У тебя есть расческа?
В тот вечер наш парусник благополучно бросил якорь в бухте Комодо. Мы сидели в хижине петингги, подробно обсуждая наши планы. Петингги называл гигантских ящеров буайя дарат, что означает «сухопутный крокодил». Он сказал, что на острове их много, иногда они приходят даже в деревню и роются в отбросах. Я спросил, охотятся ли на ящеров. Он отрицательно покачал головой. Буайя совсем не такие вкусные, как дикие кабаны, какой толк убивать их? И потом, добавил он, это опасные звери. Два месяца назад один из жителей деревни шел сквозь кустарник и споткнулся о ящера, затаившегося в траве аланг-аланг (императа цилиндрическая). Тот огрел его могучим хвостом так, что человек рухнул, потеряв сознание. Монстр в ярости накинулся на жертву. Рамы оказались такие жуткие, что. человек умер вскоре после того, как его нашли. .. Не поручусь за достоверность этой истории. Вполне возможно, это одна из типичных деревенских баек, рассказываемых с целью ошеломить заезжего иностранца.
Мы спросили петингги, чем можно подманить ящера: нам хотелось заснять зверя вблизи. Не задумываясь староста сказал, что у ящеров очень острое обоняние и они придут издалека на запах гниющего мяса. Он пообещал забить вечером двух коз; завтра его сын отнесет их на другой конец бухты, где в обилии водятся буайя. Все будет в порядке.
Ночь была светлой. Южный Крест сверкал в небе над зубчатым силуэтом Комодо. Наш парусник плавно покачивался в спокойных водах бухты. Впервые за шесть дней мы поужинали без риса: Сабрану удалось раздобыть две дюжины крошечных куриных яиц, и он соорудил нам гигантский омлет. Члены экипажа запивали его холодным, чуть пенящимся кокосовым молоком. Потом мы с Чарльзом улеглись на палубе, заложив руки за голову и глядя на незнакомые созвездия. Иногда черное небо прочерчивали падающие звезды, оставляя за собой светящийся след. Вода вокруг была чернильного цвета, и над пей плыли звуки гонгов из деревни.
Из головы не выходила завтрашняя встреча с драконом. Волнение было так велико, что я долго не мог заснуть...
Мы проснулись на заре и переправили оборудование в шлюпке на берег.

Ои закивал и попросил показать ему часы. Я отстегнул и протянул их старику. Тот внимательно изучил хронометр, потом пустил его по кругу; все по очереди смотрели на часы и с восторгом прикладывали их к уху.
— Очень хорошие, — заключил петингги — очень нравится.
— Туан, — ответил я. — Я не могу отдать их. Это подарок отца. Но, — добавил я, — у нас на судне есть подарки.
В комнату снова внесли кокосовые коржики. — Делай мне фото, — попросил петингги. — Здесь был француз. Делал фото. Моя очень довольный.
— Конечно, — ответил я. — У нас на прау есть камера. Когда лодка прибудет, мы сделаем фото.
Наконец петингги решил, что время, отведенное традицией на светскую беседу, кончилось и можно закругляться. Народ потянулся из хижины на берег. Староста указал на лежащую на песке шлюпку.
— Лодка моего сына, — сказал он и с этим откланялся.
Халинг приступил к переодеванию. Процедура смены парадного саронга на рабочую одежду заняла уйму времени. Только через два часа после прибытия в деревню мы спустили шлюпку на воду. Шестеро человек вызвались ехать выручать прау. Мы установили бамбуковую мачту и натянули косой парус. Свежий попутный ветер тут же раздул его, и шлюпка помчалась по неспокойному морю к прау.
Пока нас не было, Чарльз не сидел без дела: он снимал остров с разных точек. На юте валялись камеры и объективы. Островитяне, забравшись на борт, начали с восторгом хватать эти «игрушки». Мы пытались объяснить, что, к сожалению, их нельзя трогать, но слова их не убеждали. Пришлось быстро упаковать все и унести в трюм. Разочарованные комодцы собрались на корме. Когда мы подошли к компании, они весело болтали с капитаном и Хасаном. Халинг держал нашу драгоценную банку маргарина; когда я видел ее последний раз, она была на три четверти полной.
Сейчас сын петингги выскребал пальцами дно; выудив последний кусок маргарина, он смазал им длинные черные волосы. Я посмотрел на остальных. Одни

втирали маргарин в голову, другие просто облизывали пальцы. Все. Банка пуста. Мы лишились всего запаса жира, жарить было не на чем. Теперь нечего даже мечтать о разнообразной диете: в меню отныне будет один отварной рис.
Я чуть не брякнул что-то непотребное, но вовремя осекся.

В помещении размером пять квадратных метров стоял «роскошный» гардероб с мутным, потрескавшимся зеркалом на дверце. Одна из стен представляла собой сплетенную из пальмовых ветвей ширму, понизу обшитую тканью. За ширмой, как я узнал позже, находилась кухня, оттуда по очереди выглядывали четыре молодые женщины; при виде нас глаза их широко раскрывались от удивления, и они тут же прятались назад.
Петингги жестом предложил нам сесть на пол в самом центре. Занавеска приподнялась, и одна из женщин, с трудом протиснувшись в комнату, начала обходить сидящих мужчин. Она шла, сильно согнувшись, стараясь, чтобы ее голова находилась ниже голов мужчин— традиционный знак уважения к ним. Женщина принесла полную тарелку кокосовых коржиков и поставила ее перед нами. За ней пришла другая — с чашками кофе. Петингги сел лицом к нам, скрестив ноги, и пригласил отведать угощение.
После долгих церемонных приветствий я, как мог, объяснил, кто мы такие и зачем приехали. Когда мне не хватало нужного малайского слова, я поворачивался к сидящему рядом Сабрану. Тот почти всегда догадывался, что я хочу сказать, и помогал мне. Иногда, правда, нам приходилось предварительно объясняться друг с другом на собственном языке, состоявшем из жестов и междометий, после чего общими усилиями добирались до сути. Время от времени из меня без всякой подсказки выскакивали удачное словцо или даже целая фраза; Сабран тогда расплывался в счастливой улыбке и шептал мне на ухо по-английски: «Это очень о'кей».
Петингги согласно кивал, с его лица не сходила улыбка. Я пустил по кругу пачку сигарет. Через полчаса я счел, что не нарушу приличий, если перейду ближе к делу. В частности, я упомянул, что наше судно село на мель недалеко от деревни.
— Туан, — сказал я, — может ли кто-нибудь поехать с нами и показать прау путь через рифы?
Петингги улыбнулся и понимающе кивнул:
— Мой сын Халинг поедет.
Однако было ясно, что никакой срочности в снятии баркаса с мели он не видит. Нам поднесли еще кофе. Петингги сменил тему разговора.
— Моя больной, — сказал он, протягивая левую руку. Она сильно опухла и была смазана чем-то белым.— Лечусь грязью, а она не проходит.
— На судне много, очень много хороших лекарств,— заверил я, надеясь вернуть его к нашей заботе.

Проносясь таким образом несколько метров, рыбки плюхались в воду и исчезали.
Мы добрались до трех островков, вошли в пролив между ними — и перед нами открылась вторая бухта. Большая, правильной формы, она показалась мне сказочно красивой. Ее обрамляли голые крутые коричневато-желтые скалы, отчего вид приобретал какое-то колдовское величие. На дальней стороне белела узенькая бахрома песчаного берега, особенно яркая на фоне изумрудно-лилового моря. Скалы переходили там в пологие холмы, у подножия которых просматривалось темно-зеленое пятно. Скорее всего это пальмовая роща, а значит, где-то рядом находится и деревня.
Налегая на весла, мы пошли напрямик через бухту. Вскоре уже можно было различить шлюпку у берега и несколько крытых соломой хижин, уютно расположившихся между пальмами. У меня вырвался вздох облегчения: наконец-то после стольких дней пути и стольких опасностей' цель путешествия близка. Значит, /мы шли верным курсом: остров действительно был Ко-/ модо, потому что только на нем жили люди. Все остальные островки этой группы значились как необитаемые.
Голые ребятишки высыпали к кромке воды, глядя, как мы вытаскиваем лодку на песок. Пройдя по берегу, усыпанному ракушками и обломками кораллов, мы подошли к свайным хижинам, выстроившимся в ряд у подножия округлого холма. Перед одной из них сидела на корточках старуха; она вынимала из корзинки кусочки моллюсков и раскладывала их для просушки на куске грубой коричневой холстины.
— Доброе утро, — сказал я. — Где дом петингги? Она откинула с морщинистого лица длинные седые пряди, сощурилась и, не выказывая ни малейшего удивления от встречи с двумя невесть откуда взявшимися незнакомцами, указала на крайнюю хижину. Резиденция старосты была немного больше и чуть менее ветхая, чем соседние. Мы направились к дому, провожаемые взглядами детей и старух. Песок так накалился, что по нему невозможно было ступать босыми ногами. Мы шли, пританцовывая, и от этого выглядели еще нелепей. Петингги в чистом, изящном саронге, белой рубашке и черной пичи, кокетливо сдвинутой на ухо, ожидал нас в дверях. Он широко улыбнулся совершенно беззубым ртом, крепко полол нам руки и пригласил в дом.
Когда мы вошли внутрь, сразу стало ясно, почему деревня казалась полупустой: комната была полна народа; мужчины сидели на ротанговых циновках, устилавших пол.

..
Сабран хлопотал на камбузе. Он принес на ют котелок с кипящим кофе, предварительно подсолив и хлорировав воду; напиток приобрел специфический вкус, по я прихлебывал его с удовольствием. Солнце вставало на горизонте, согревая наши изможденные полуголые тела. При свете дня можно было как следует рассмотреть бухту. В центре ее находились три крохотных островка. На берегу высилась пирамидальная гора удивительно правильной формы. Береговая линия выдавалась мысом по направлению к трем островкам, за которыми открывался узкий проход — ворота в Индийский океан. Я с жадностью разглядывал остров при дневном свете. Особенно пристально я всматривался в травянистые склоны, втайне надеясь увидеть на прогалине чешуйчатую голову дракона.
Было безветренно. Мы дружно взялись за шесты п стали осторожно подталкивать прау. В центре пролива течение было сильным, так что выходить на глубину при штиле не стоило. Усердно работая шестами, мы черепашьим шагом двинулись к мысу. Судя по карте, три островка закрывали вход в бухту Комодо, во всяком случае, нас с Чарлизом не покидала эта уверенность. В миле от островков мы попали па мелководье, киль парусника заскреб по дну. Делать нечего: сняться отсюда можно только в прилив.
Да, но просидеть три часа на одном месте—на это просто не было терпения. Оставив Чарльза с капитаном и командой, мы с Сабраном спустили маленькую долбленку и погребли вперед. Мне ужасно хотелось проверить, действительно ли это остров драконов.
Лодочка плыла вдоль берега. Под нами густо росли кораллы, днище челнока едва не задевало их. Иногда коралловый выступ не доходил двух-трех сантиметров до поверхности. Наскочи мы на него, крохотная посудина наверняка бы опрокинулась, а оказаться полуголым на острых как бритва кораллах — не большое удовольствие, мне это было известно по собственному печальному опыту. Но Сабран был классным гребцом, он успевал вовремя заметить опасность и одним ударом весла менял курс, обходя препятствие. Я лишний раз порадовался, что он присоединился к экспедиции.
Мы мерно гребли, как вдруг перед носом лодки стали выпрыгивать небольшие рыбки. Они были сантиметров тридцать в длину и прыгали парами или тройками, хвостом скользя по воде. Такого мне еще наблюдать не приходилось: тела рыбок были наклонены под углом сорок пять градусов к поверхности, в воде оставались только кончики хвостов, которые сильно вибрировали.

Вода с пенистым шипением обтекала корпус, паруса были туго натянуты — все это создавало иллюзию быстрого движения, хотя на самом деле мы ползли черепашьим шагом. Наконец самая узкая часть горловины осталась позади. Дальше пролив расширялся, водоворотов стало меньше. И все же мы не решались выйти на середину прохода: уже темнело, и мы могли легко проглядеть коварный риф. Тогда бы нас ждала неминуемая катастрофа. Капитан решил держаться ближе к берегу.
Мы осторожно шли вперед. Море все еще ярилось, но по сравнению с тем, что было раньше, оно казалось спокойным. Обессилев, мы лежали, все еще сжимая бамбуковые шесты. Кажется, у нас действительно появился шанс попасть в бухту Комодо, мелькнуло у меня. Впереди замаячил отлогий мыс, за которым просматривался высокий берег. Течение вблизи острова было особенно сильным: парусник топтался на месте и только раскачивался из стороны в сторону. Пришлось опять взяться за шесты. Наваливаясь всем телом, мы отталкивались от дна. Судно вздрагивало и чуть сдвигалось— еще на метр, еще; потом счет пошел на сантиметры. Совсем недалеко, метрах в пятидесяти, вода казалась спокойной. Если проскочить мертвую зону, где сила ветра уравновешивала силу течения, все трудности будут позади.
Битый час мы трудились, как галерники, налегая на шесты. Эффект был мизерный. Вконец измучившись, мы бросили жерди и рухнули на палубу. Будь что будет.
Оказалось, течение пересилило ветер. Прау медленно попятилась к крошечной бухте, над которой грозно нависали утесы. Здесь было потише, и мы бросили якорь. Двое остались на вахте с бамбуковыми шестами на случай, если парусник приблизится к скале. Остальные завалились спать прямо на палубе. Никто не знал, действительно ли перед нами Комодо.

Проснувшись с первыми проблесками зари, я с трудом разогнул затекшие конечности. Короткий, трехчасовой сон, конечно, не мог снять усталость. Чарльз и Сабран все еще несли вахту; они стоя дремали, привалившись к переборке каюты и подперев себя спереди бамбуковыми шестами. Бедняги напрасно мучились: прилив уже кончился, а слабое течение не могло сорвать прау с якоря и ударить ее о скалу. Впрочем, несмотря на мирную картину, переживания минувшей ночи стояли перед глазами.

Приближались сумерки, дул свежий ветер, прау на всех парусах мчалась, подпрыгивая на волнах, к югу. Мы были счастливы: может, уже этой ночью удастся бросить якорь в бухте Комодо! Неожиданно сквозь потрескивание мачты, свист парусов и плеск разбивавшихся о корпус волн донесся грозный рокот. В нескольких метрах впереди вода кипела: здесь сталкивались две стихии. Сильный ветер гнал воду на юг, а течение толкало ее на север. Вся поверхность бурлила от водоворотов. Мы с налета ухнули в воронку, лодку швырнуло с такой силой, что она затрещала по всем швам и отклонилась от курса градусов на двадцать. Капитан рванулся к бушприту и, вцепившись в рангоут, стал отдавать приказания находившемуся у румпеля Хасану; ему приходилось орать во все горло, чтобы перекричать рев разбушевавшегося моря. Остальная команда и пассажиры в панике схватили бамбуковые шесты и приготовились к удару о риф.
Он не заставил себя ждать. Парусник накренился так, что мы с трудом удержались на ногах. Не знаю, каким чудом я не скатился со вздыбленной палубы. Мы вчетвером дружно уперлись в риф шестами, но море рвало их из рук. Было ясно, что крохотное суденышко долго не вынесет поединка с могучим океаном. Резкий порыв ветра сдернул нас с рифа, и лодка тут же попала в объятия течения. Ситуация была не менее опасной, но по крайней мере парусник двигался.
Только теперь, когда самое страшное, казалось, позади, мы по-настоящему испугались. Отступать было некуда, ветер дул прямо в спину, так что, реши мы вернуться, пришлось бы свернуть паруса и отдаться на милость водоворотам. Это было бы равносильно самоубийству. Нет, следовало плыть вперед, только вперед. Прошло несколько секунд. Прау подскочила и клюнула носом: нас затащило в следующий водоворот.
Мы сражались больше часа, не отрывая глаз от моря. К счастью, у нашей прау была такая маленькая осадка, что она легко проскакивала подводные рифы, а те, что выступали над поверхностью, хорошо просматривались издалека — их окружало кружевное «жабо» из пены. Нет сомнений, что деревянная скорлупка не выдержала бы удара с ходу о коралловый выступ, но Хасан умело обходил их, следуя указаниям капитана. Оставалось лишь молиться, чтобы ветер не стих; если он ослабнет, нам не выпутаться из бушующей горловины.

Как завороженные смотрели мы на маленькую оранжевую помацентровую рыбу: она спокойно двигалась среди зарослей анемон, хотя любую другую рыбу, отважившуюся приблизиться к колючим ворсинкам актиний, постигла бы неминуемая смерть.
Вылазку в подводный мнр прервал поднявшийся ветер. Прау начала двигаться на восток. Пора было выбираться наверх, хотя ужасно жаль расставаться с рифом. Уцепившись за веревки, привязанные к борту, мы медленно потащились за судном, опустив лицо в воду. Получилось замечательно: полезное сочеталось с приятным. Риф с каждым метром менял очертания, открывая все новые потаенные уголки. Постепенно кораллы начали уходить вниз, бутылочного цвета вода приобретала темно-фиолетовый оттенок. Морское дно исчезло в непроглядной глубине. Мы с сожалением забрались на палубу, дальше плыть было опасно: в этих водах водились акулы.
Лежа на раскаленной палубе, мы изучали срисованную карту Комодо, пытаясь сопоставить изображенные на ней контуры с береговой линией одного из окружавших нас бесчисленных островов. Капитан не принимал участия в этом процессе. Он просто сидел сзади, дыша нам в затылок, с выражением уныния и безнадежности на лице.
В конце концов мы решили, что одиноко стоявший островок должен соответствовать клочку суши в верхней части карты, так же оторванному от архипелага. Весьма вероятно, что мы ошибались и островок, видневшийся по правому борту, вообще не фигурировал на карте. Тем не менее это было единственное, за что можно было зацепиться при выработке маршрута, и мы остановились на данном варианте. Парусник подошел к проливу, за которым, как мы надеялись, должен лежать Комодо. Я спросил капитана, сможет ли прау пройти здесь. Тот развел руками:
— Кто знает, туан...
Ничего не оставалось делать, как попытаться.
Следующие три часа оказались самыми драматическими за всю нашу экспедицию. Умей я лучше читать карту, я мог бы предвидеть грядущие события и сделать соответствующие выводы. Флорес, Комодо и Сумбава входят в цепь островов длиной в несколько сотен миль, отделяющих море Флорес от Индийского океана. Отсюда следует, что в редких проходах между островами должны быть очень высокие приливы и свирепые течения. Именно в одну из таких ловушек мы теперь шли.

Надев маски и взяв в рот дыхательные трубки, мы с Чарльзом нырнули в море. Нам доводилось плавать под водой и раньше, поэтому погружение в иной мир — совершенно иной по своему масштабу, цвету, звуку и плавности движений — было для нас не новым. И все же зрелище рифа ошеломляло. Мы висели в прозрачной воде, не ощущая собственного тела. Под нами росли розовые, голубые и белые кораллы самой невообразимой формы —от бугорков и остроконечных пиков до расходящихся лучей; одни высились частоколом, словно окаменелые джунгли, другие походили на огромные булыжники с глубокими бороздами, напоминающими мозговые извилины. Среди зарослей и глыб выделялись отдельные колонии, похожие на белые тарелки, расставленные на обеденном столе.
Над кораллами ветвились пурпурные морские веера, колыхались анемоны фантастических размеров, каких не встретишь в более холодных морях. Их многоцветные щупальца смыкались в пушистый покров и раскачивались, словно пшеничное поле на ветру, в такт течению.
На белом песке, между скоплениями кораллов, переливались морские звезды пронзительно-голубого цвета; рядом, зарывшись на три четверти в грунт, лежали зловещего вида гигантские моллюски, раскрыв неровные створки и выставив напоказ ярко-зеленые мясистые мантии. Я дотронулся палочкой до одного из них, и он тут нее беззвучно сомкнул челюсти, крепко ухватив кончик палочки словно клещами. По соседству с моллюсками и морской звездой слабо шевелились черные, с розовыми пятнышками голотурии. Но больше всего было рыб: вода просто кишела ими.
Поначалу создавалось впечатление, что все это великое множество существ просто беспорядочно роится у рифа, но довольно скоро начинаешь ощущать порядок в жизни подводного царства. Одна дивная рыбка, крошечное создание настолько ослепительно синего цвета, что кажется светящейся, обитает только во впадинах между коралловыми наростами. Изумрудные рыбы-попугаи с крапчатыми — под мрамор — челюстями держатся среди розовых кораллов с роговидными отростками; было видно, как они отщипывают крошечными ротиками коралловые полипы, составляющие их основную пищу. Зеленые рыбы изящной формы кружатся стайками штук по двадцать, причем у каждой стаи есть свой участок песка. Они разлетались при нашем приближении и тут же вновь занимали место над «забронированной» территорией.