Старик ткнул пальцем в меня, потом в рис и скорчил гримасу.
Я энергично закивал.
Старик поднес руку ко рту, изобразил наслаждение и показал на дверь.
Это меня заинтриговало. Я ткнул себя в грудь и поднял брови.
Старик энергично закивал.
— Кажется, он приглашает нас на ужин, — неуверенно перевел Чарльз.
Мы немедленно отставили рис. Старик, удовлетворенный нашей понятливостью, вышел из хижины; мы двинулись следом. Не говоря ни слова, он прошествовал через всю деревню к берегу.
Полная луна заливала море таинственной желтизной. Волны, шипя пеной, накатывали на песок и умиротворенно затихали у наших ног. Мокрый песок фосфоресцировал, когда босые ступни погружались в него, и за нами тянулась цепочка светящихся следов.
— Надеюсь, мы поняли его правильно, — заметил Чарльз. — Потому что есть хочется зверски.
Около часа старик вел нас по берегу, пристально всматриваясь в песок. Наконец на пути вырос скалистый мыс, выдававшийся далеко в море. Проводник недовольно помотал головой, лег на песок и натянул саронг на голову. Мы обескуражено следили за его действиями. Похоже, он приготовился спать. Нам оставалось лишь усесться рядом и ждать.
Песок был теплый, но с моря тянул довольно прохладный бриз, и вскоре я замерз. Старик спал мирным сном. Мы с Чарльзом терялись в догадках: зачем старик вытянул нас из дома? Оставалась надежда, что это каким-то образом связано с едой, причем вкусной, поэтому мы решили ждать дальнейшего развития
событий.
Незадолго до полуночи старик проснулся, сел и протер глаза. Обнадеживающе улыбнувшись, он встал и побрел назад, в сторону кампунга. Мы с Чарльзом понуро потащились за ним. Перспектива получить что-либо съестное почти улетучилась.
На полпути он вдруг замер и указал на широкую полосу, тянувшуюся от кромки прибоя на берег. Схватив валявшуюся палку, он энергично двинулся по следу. Подальше от воды песок был сухой и рыхлый. След становился все глубже и неожиданно пропал. Старик начал тыкать палкой в песок. Наконец он нащупал место, где палка легко проваливалась вглубь. Наш проводник удовлетворенно хмыкнул, опустился на колени и стал руками рыть яму. Вскоре она стала такой глубокой, что ему пришлось лечь на живот и свесить голову. Мы заглянули в яму.

— Кажется, пора менять профессию, — заметил Чарльз, приступая к врачеванию.
Так начался первый день приема в «поликлинике». В том, что мы врачи, жители деревни не сомневались с самого дня приезда. Еще бы! Человек, умеющий обращаться со столь сложным инструментом, как кинокамера, просто обязан знать такой пустяк, как медицина.
Благодаря ежедневным консультациям мы познакомились со многими соседями, и это знакомство стало приносить плоды. Дело в том, что наш скудный запас консервов исчерпался довольно быстро, так что, когда один из новых знакомых предложил нам купить курицу, мы с радостью согласились. Курица была очень
мала и стоила довольно дорого. Когда ее ощипали, она стала еще меньше. Когда же мы извлекли ее из кастрюли, то мясо оказалось таким жестким, что оторвать его от костей не было никакой возможности.
После неудачного опыта мы решили перейти на местную пищу. Признаюсь, я согласился на это только под давлением обстоятельств. Мы уже работали с Чарльзом в Западной Африке и Южной Америке; оба раза у нас была одна задача — съемка и отлов диких животных. За время поездок мы хорошо узнали недостатки и пристрастия друг друга и научились считаться с ними. Так, я знал, что когда Чарльз подползает к цели, прикидывая, как лучше снять ее, вовсе не обязательно выражать свой восторг красотами живой природы. Более того, от этого следует категорически воздерживаться, поскольку словесная реакция может быть самой неожиданной. Чарльз, со своей стороны, знал, что я не разделяю его любви к местным экзотическим блюдам, особенно после тяжелого рабочего дня, так что муравьев в пальмовом масле мне лучше не предлагать.
В кампунге еда состояла только из риса. Каждое утро хозяйка дома варила рис на весь день. Его ели горячим на завтрак, теплым на обед и холодным на ужин. Добавлением к рису служили специи и рыба, которую мужчины ловили в бухте.
Однажды вечером, когда мы сидели перед миской с застывшим рисом, на пороге показался старик, исцеленный от малярии. При виде наших угрюмых в предвкушении ужина физиономий он рассмеялся и сказал что-то на яванском диалекте. Мы ответили что-то столь же невразумительное по-малайски. Ввиду отсутствия общего словаря нам пришлось перейти к языку мимики и жестов.

Полуденный лес производил жуткое впечатление: казалось, мы попали в город глухой ночной порой, когда на улице ни души и только валяющийся мусор безошибочно выдает незримое присутствие людей. Точно так же нам попадались в лесу то перо, то цепочка следов, то клочки шерсти возле норы, то не догрызенная кожура гнилого фрукта, и мы понимали, что где-то совсем рядом дремали в своих убежищах звери.
Зато ранним утром лес был полон жизни. Многие ночные животные еще не вернулись «домой», а дневные только просыпались и принимались за еду. Этот период длился всего несколько часов, и, когда солнце начинало палить, дневные, насытившись, опять уже сладко спали, а ночные исчезали в норах и логовах.
Юсуф не ходил с нами. Он говорил, что плохо чувствует себя в «джунглях». Через неделю в деревушку заехал китаец, владелец каучуковой плантации, направлявшийся в Баныованги. Юсуф заявил, что ему необходимо вернуться в город. Мы вежливо выразили сожаление, но не стали задерживать его. С сознанием исполненного долга Юсуф упаковал чемодан и укатил с плантатором.
Пока с нами был Юсуф, деревенские жители редко заглядывали в нашу хижину: присутствие официального лица смущало их. Но на следующее утро после его отъезда к нам пришла старуха. Что она говорила, к
сожалению, понять мы не смогли. Тогда старуха взяла меня за рукав и повела через весь кампунг к своему жилищу. Там на ротанговой циновке лежал, завернувшись в саронг, худой морщинистый старик. Его тело била крупная дрожь — явный признак малярии. Я помчался назад, к нашей хижине, и принес аптечку, Чарльз проверил дозировку и дал старику лекарство.
Тот молча проглотил таблетки, откинулся на спинку и повернулся лицом к стене. Чарльз разложил таблетки кучками на дне эмалированной миски и жестами объяснил старухе, что она должна давать мужу за раз только одну дозу. К сожалению, это все, что мы могли сделать.
На следующий день, возвращаясь после утренней прогулки по лесу, мы заметили вчерашнего больного. Он сидел на пороге хижины, широко улыбаясь беззубым ртом. На его лице не было видно ни малейших следов недавнего недуга. Он встал, церемонно потряс нам руки и представил трех новых пациентов. У одного раздулась челюсть, второй страдал от дизентерии, у третьего на плече кровоточила рана.

Мы добрались до Индийского океана. Внизу мерцали желтые огоньки крошечного кампунга.
Вечером мы разложили походные кровати в хижине, арендованной у старосты кампунга. Она показалась нам маленькой, но, как выяснилось, мы недооценили ее. Несколько десятков человек уселись вокруг нас на земляном полу, поджав ноги под сарбнги. Головы деревенских жителей украшали тюрбаны из прекрасного яванского батика. Хижину освещали три парафиновые лампы, подвешенные к стропилам. Пока мы распаковывали багаж, гости шумно обсуждали наше странное поведение и еще более странное снаряжение. Чувствовалось, что они ждут объяснений. Мы тоже хотели расспросить их о многом,
Вначале я пустил по кругу сигареты. Затем, усевшись на кровать, начал тронную речь. После каждой фразы я останавливался, давая Юсуфу возможность перевести. Мы хотим, сказал я, увидеть птиц, белок, обезьян, дикобразов — одним словом, всех животных, которые водятся в здешнем лесу. За каждое животное, которое нам принесут, мы будем платить деньги. Памятуя о прошлом опыте подобных обращений к местному населению, я уточнил, что козы, куры, коровы и собаки нам не нужны.
Юсуф подолгу переводил каждое предложение. Похоже, он усматривал в нем бездну скрытого смысла, поскольку ему требовалось в двадцать-тридцать раз больше слов, чем мне. Жители смотрели на нас без всякого интереса. Ни малейшей реакции не последовало и на обещание платить за каждую принесенную особь. Я забеспокоился. А есть ли вообще в этих краях дикие звери? Мужчины закивали в ответ. Один из них произнес небольшую речь.
Юсуф резюмировал ее так:
— Он говорит... это — хорошее место... много, очень много животных.
— Какие животные здесь водятся?
— Харимау.
Я заглянул в словарь:
— Тигры?! Да, они.
— О боже!
Юсуф напрягся еще больше, пытаясь донести до нас следующую мысль:
— Один харимау... две недели назад... пришел в дом и...
Он взял у меня словарь, пролистал и его и торжествующе закончил: «...убил два человека и одна женщина!»
За околицей кампунга сразу же начинался лес, в котором мы проводили почти все время. В полуденные часы он выглядел совершенно безжизненным, лишь пронзительно стрекотали насекомые. Под кронами
деревьев стояла влажная духота, все было опутано ползучими растениями, торчали острые колючки, кое-где свисали орхидеи.

. Нас привели в крохотную, сырую бетонную камеру с застоявшимся запахом плесени и облупившейся побелкой. Над обеими койками возвышались внушительные сооружения из деревянной рамы с натянутой на нее металлической сеткой, сильно напоминавшие ящик для хранения мяса. Сооружения были призваны защитить койко-место от москитов. Перспектива ночевки в тесном кубе отнюдь не радовала нас, и, будь в комнате чуть больше места, я бы не полез туда ни за какие коврижки.
На основании данных нам в Джакарте строгих инструкций мы были обязаны на следующий день по приезде зарегистрироваться в местном полицейском управлении, лесном ведомстве и отделении министерства информации. Мы послушно отметились во всех инстанциях; чиновник министерства информации несколько встревожился, узнав, что мы предполагаем поездить по округе в поисках животных. Он попытался отговорить нас от этой затеи, но, убедившись в бессмысленности увещеваний, настоятельно потребовал взять с собой одного из сотрудников министерства в качестве гида-переводчика. Ничего не оставалось, как согласиться.
Гидом к нам приставили долговязого, мрачного вида юношу по имени Юсуф, который воспринял идею
недельного путешествия по прибрежным кампунгам4 с нескрываемым ужасом. Тем не менее на следующее утро он явился в гостиницу в белоснежных парусиновых брюках, с огромным чемоданом и обреченно, с видом мученика сообщил, что готов отправиться, как он выразился, в «джунгли». Чарльз уселся за руль, Юсуф — на переднее сиденье, а я втиснулся между ними, так что мои ноги упирались в рычаг переключения скоростей.
Мы покинули Баньюванги и направились - к месту, где, по предположению Даана, находился интересный лес, останавливаясь по пути в каждой деревушке и с помощью словаря и Юсуфа расспрашивая о животных, которыми должна были кишеть округа. День угасал, селения встречались все реже, дороги становились все хуже, а местность — все более гористой. В сумерках мы поднялись на перевал. Едва мы оказались по
другую его сторону, у нас от восторга перехватило дыхание: у подножия лесистой горы, в ста метрах под нами, лежала широкая, извилистая бухта, окаймленная пальмами; ее поверхность бороздили пенистые буруны, медленно накатывавшие на берег и угасавшие в белом коралловом песке.

— Кантор полней. Полней! Полисы! — закричал он.
Мы поняли это как приглашение последовать за ним в полицейский участок.
Нас привели в голую комнату с побеленными стенами; восемь полицейских в форме цвета хаки сидели за большим рабочим столом, доверху заваленным бумагами и резиновыми печатями. В центре сидел начальник с двумя серебряными лычками на погонах и пистолетом побольше, чем у задержавшего нас. Мы еще раз извинились за то, что не говорим по-индонезийски, и вытащили письма, документы, паспорта и
визы— словом, все, что при нас было. Офицер сердито нахмурился и начал перелистывать документы. Он почти не обратил внимания на паспорта, совершенно проигнорировал коллекцию отпечатков пальцев
Чарльза и из всей кучи бумаг остановился на одном письме, которое стал внимательно читать. Это было рекомендационное письмо директора Лондонского зоологического общества, адресованное его коллеге в Сингапуре. «Общество заранее благодарит Вас за помощь подателю сего письма в его деятельности по защите животных», — значилось в конце, Начальник совсем насупился, тщательно изучил подпись и долго разглядывал эмблему на бланке. Мы с Чарльзом, нервно улыбаясь, предложили полицейским сигареты.
Офицер аккуратно сложил в стопку наши бумаги, задумчиво помял сигарету между тубами, прикурил, откинулся в кресле и выпустил в потолок облачко дыма. Наконец он, видно, принял решение: встал и
буркнул что-то неразборчивое. Арестовавший нас «констебль» показал рукой на дверь.
— Думаю, посадят, — сказал Чарльз, —Жаль только, непонятно за что.
— У меня сильное подозрение, что мы ехали против движения, — объяснил я, следуя к джипу за полицейским.
Тот жестом велел нам сесть в машину,
— Селамат джалан, — сказал он. — Счастливого пути.
Чарльз с чувством пожал ему руку.
— Констебль, — сказал он, — вы были исключительно любезны.
Это была чистая правда.
В тот же день, поздно вечером, мы въехали а Баньюванги. До войны этот городишко был весьма оживленным местом, поскольку здешний паром был основным средством сообщения между Явой и Бали. Появление воздушного транспорта резко снизило его роль, но городок все еще хранил признаки былого величия—бензоколонки, кинотеатры, деловые конторы. Увы, единственная красующаяся на центральной площади гостиница оказалась довольно убогой и запущенной.

Сигнал включался только при прикосновении оголенным концом провода к рулевой колонке, на которой для облегчения контакта был очищен от грязи и краски специальный участок. Система срабатывала моментально, если не считать маленького неудобства — при каждом прикосновении вас слегка дергало током. Шины были от машин разных марок и немного разного размера, их роднило лишь отсутствие протектора — вся резина была совершенно лысой, за исключением пары мест, откуда жалкими пучками торчали белые нити корда. И все же машина обладала громадной выдержкой и запасом прочности. Мы весело катили по дороге, распевая во все горло.
Было чудесное солнечное утро. Справа на горизонте тянулась цепь вулканов горного хребта Явы. На полях вдоль дороги крестьяне в огромных конических шляпах, стоя по щиколотку в мутной воде, высаживали в грунт рисовую рассаду. Вокруг них вышагивали по грязи стаи белых цапель, а дальше, насколько хватало глаз, зеленела молодая поросль риса, теряясь в дымке, висящей над бурой водой, в которой отражались облака, силуэты вулканов и голубое небо.
Местами выщербленная, обсаженная акациями дорога позволяла идти на приличной скорости. Мы обгоняли скрипучие повозки с огромными деревянными колесами, запряженные быками, которых вели крестьяне в тюрбанах; иногда приходилось круто сворачивать, чтобы объехать ковер из рисовых зерен, разложенных для просушки прямо на дороге аккуратным прямоугольником. Мы проезжали множество деревушек, с любопытством разглядывая дорожные знаки, не похожие ни на что когда-либо виденное. Будь движение на дороге оживленней, нас бы, наверное, встревожило полное непонимание смысла обозначений, но по большей части мы ехали совершенно одни и поэтому ничуть не волновались.
Часов пять мы катили без всяких происшествий, как вдруг при въезде в очередную деревню на дорогу выскочил полицейский с большим револьвером на поясе и начал махать руками, пронзительно свистя. Мы остановились. Страж порядка сунул голову в открытое окно и быстро-быстро заговорил.
— Извините, констебль, — прервал его Чарльз. — Видите ли, мы не говорим по-индонезийски. Мы англичане. Мы что, нарушили правила?
Полицейский продолжал монолог. Мы показали паспорта, что рассердило его еще пуще.

В китайском ресторане мы познакомились с Дааном и Пегги Хубрехт. За супом из птичьих гнезд и блюдом жареных крабов мы узнали, что Даан одинаково бегло говорил по-голландски, по-английски и по-малайски, что родился он в Англии, родители его были голландцами, а сам он управляет двумя сахарными заводами в нескольких милях от Сурабаи и страстно увлекается парусным спортом, точкой ножей, восточной музыкой и экспедициями вроде нашей. Узнав о наших планах, он тут же стал уговаривать нас перебраться из гостиницы в их дом, который отныне должен стать базовым лагерем экспедиции. Его жена Пегги с не меньшей горячностью поддержала эту идею и на следующий день с восторгом встретила двух постояльцев, забивших ее дом -своими камерами, магнитофонами, катушками с пленкой и кучами грязного белья.
Вечером Даан разложил на столе карту, расписание движения судов, график отправления поездов и помог составить подробный план предстоящей кампании.
— Восточная часть Явы, — сказал он, — населена не так густо, здесь встречаются леса, где можно найти интересующих вас животных. Далее, от городка Баньюванги, на восточной оконечности Явы, ходит паром до волшебного острова Бали. Плыть немного — всего две мили.
Наш хозяин сверился с расписанием. Оказалось, что через пять недель из Сурабаи должно отправиться грузовое судно на Калимантан; если мы к тому времени закончим путешествие по Яве и Бали, он
зарезервирует места, и мы сможем продолжить экспедицию. Оставалось только разрешить вопрос с машиной, но и тут Даан обещал помочь.
— У нас на заводе есть старый, побитый джип, — сказал он. — Я узнаю, можно ли привести его в чувство.
Два дня спустя к дому Хубрехтов подогнали джип, заново смазанный и капитально отремонтированный. На следующий день мы встали в пять утра, загрузили машину багажом, поблагодарили хозяев за все, что они для нас сделали, и двинулись куда глаза глядят, точнее, на восток.
Джип шел отменно. Это была своего рода машина-феномен, поскольку ее воскресили из множества деталей, некогда принадлежавших самым разнородным механизмам. Часть приборов на передней панели
отсутствовала совсем, а те, что были, не соответствовали своему изначальному назначению. Например, шкала вольтметра свидетельствовала о его принадлежности к установке для кондиционирования воздуха.

Юбилейные торжества должны были состояться ночью. Весь вечер бурлящая толпа паломников тянулась к верхней террасе, собираясь вокруг открытой фигуры Будды. Вскоре появились два бритоголовых монаха в желтых тогах и, встав возле божества, затеяли горячий спор. Кто-то из присутствующих пояснил нам, что старший монах приехал из Таиланда специально для проведения церемонии и сейчас договаривался с другим о порядке отправления ритуала. Наконец процессия под монотонное пение монахов медленно двинулась по краю террасы. Пройдя круг, паломники вытащили бутылки с водой и поставили их рядами у ног Будды. Затем они стали самым непочтительным образом карабкаться на ступы, усаживаться на
«колокола» и виснуть на шпилях, весело болтая и хохоча. Индонезийский фотограф пытался криками разогнать толпу, закрывшую фигуру Будды. Защелкали фотоаппараты. Монах гневно завопил, призывая богомольцев слезть со священных ступ, но это не возымело никакого действия. Группа самых благочестивых участников продолжала распевать у ног Будды. Второй священнослужитель, сидевший до этого времени скрестив ноги и погрузившись в размышление, вдруг встал и обратился к толпе со страстной речью. Я спросил кого-то из рядом стоящих, что он говорит.
—- Поначалу он рассказывал про жизнь Будды,— ответил тот, — а теперь спрашивает, у кого есть машина, чтобы довести его до города.
Молящиеся должны были провести всю ночь в медитации. Мы простояли почти до полуночи, наблюдая за шумной толпой. В кругу слабо мерцающих парафиновых ламп отрешенно сидел в одиночестве Будда, глядя на стоящие у его ног ряды бутылок с дешевой минеральной водой и обугленные палочки ладана. В толпе толкались, пересмеивались, болтали. Мы ушли, оставив паломников продолжать свою шумную медитацию.
Поездка к Боробудуру позволила вырваться из паутины столичных ведомств, и теперь нам не терпелось заняться тем, ради чего мы прибыли на Яву,— поисками животных. Прежде всего необходимо было обзавестись машиной; с этой целью мы сели в поезд, отправляющийся в Сурабаю, крупнейший город на востоке Явы. По прибытии на место мы выяснили, что получить машину практически невозможно. С полной обреченностью приготовились мы потратить недели на выбивание машины, как вдруг нам улыбнулась удача.

Семьдесят два каменных «колокола» несколькими рядами окружали гигантскую центральную ступу. Каждый «колокол» — полый, его стенки представляют собой решетку, а под ним заточена каменная статуя Будды в позе, символизирующей наставление. Лишь в одном месте Будда не был защищен «колоколом», его фигура отчетливо просматривалась со всех сторон. На последней платформе к небу устремлялась завершающая ступа, огромная, гладкая, с мягкими контурами — центр, сердце, зенит всего храма.
Боробудур, едва ли не лучшее творение буддийской архитектуры периода ее расцвета, был воздвигнут в середине VIII века. Каждая его деталь символизирует буддийское представление о мире. Мы не смогли увидеть нижнюю террасу храма, поскольку она лежит ниже границы нынешнего его основания. Считалось, что создателям храма пришлось засыпать ее, чтобы предохранить пирамиду от разрушения: еще в ходе строительства она якобы стала оседать под тяжестью каменного груза. Но когда один за другим стали откапывать захороненные барельефы, то выяснилось, что на них изображены дьявольские сцены страстей и раздоров, и теперь полагают, что нижнюю террасу сознательно засыпали землей, тем самым отведя ей особое место в символической структуре храма. Прежде чем переступить порог, паломник должен подавить и похоронить в себе все мирские страсти и желания. Затем по мере восхождения по ступеням храма он как бы символически повторяет жизнь Будды, очищая дух от повседневной суеты, и, достигнув верхней террасы, приближается к простоте и высшей гармонии, олицетворением которой является последняя гигантская ступа.
Строительство Боробудура было завершено незадолго до того, как буддизм уступил место индуизму, ставшему официальной религией страны. Шестьсот лет спустя индуизм, в свою очередь, был вытеснен с Явы, найдя прибежище на Бали, где сохранился и поныне, а господствующей религией в стране стало мусульманство. Великий храм оказался в чужом краю — одинокий холм, покинутый богомольцами. И все же, хотя буддизм на Яве почти полностью отошел в прошлое, одухотворенное величие Боробудура передается каждому, кто поднимается по его ступеням. Окрестные жители по-прежнему относятся к нему с благоговением; к единственному незащищенному Будде на верхней террасе ходят с подношениями; перед скульптурой всегда стоит простая корзинка с дарами, а в руках у Будды — лепестки цветов.