Всякие там заумные профессора, утверждающие, что им все известно, никогда и не слышали об этих человечках, а между тем они и есть первые обитатели острова, поселившиеся на нем задолго до прихода нынешних малагасийских племен, не говоря уж о европейцах.
— Почему же мальгаши никогда не рассказывают о них? — спросил кто-то.
— Да потому, — мрачно ответил человек в тельняшке,— что мальгаши охотятся на этих карликов, убивают их и едят. Конечно, рядом с этой тайной наши истории сразу померкли, и даже само яйцо, которое я продемонстрировал в качестве доказательства, не произвело ожидаемого впечатления. Мне стало немного обидно за находку. Что касается людоедской тайны, то это обычная выдумка из серии «рассказов про дикарей», которую можно услышать в любом месте к югу от тропика Рака.
На побережье, недалеко от Тулиары, находятся соленые озера, где, как нам говорили в Антананариву, обитают фламинго. Первое озеро, к которому мы отправились, лежало к югу от города и носило непроизносимое название — Циманомпецоца. Чтобы добраться до него, пришлось переправляться на пароме через реку Онилаха, а затем ехать целый день по бесконечным дюнам. Машину заносило на песке, как на льду.
Озеро протянулось на милю в длину, вода в нем была молочного цвета и едко горькая на вкус. Посредине озера, за пределами досягаемости нашей камеры, мы увидели стаю фламинго — тонких угловатых птиц, тихо подрагивавших в перегретом воздухе. В стае насчитывалось не менее сотни птиц. Как жаль, что к ним нельзя было подобраться ближе. К тому же размер стаи до обидного мал по сравнению с огромными, в сотни тысяч, скоплениями фламинго на соленых озерах Восточной Африки.
Мы поговорили с жителями маленькой деревушки, приютившейся на берегу; хотелось выяснить, устраивают ли фламинго здесь гнезда. Снимать птиц сейчас не имело смысла, но, если позднее они начнут гнездиться, мы могли бы вернуться сюда, захватив надувные лодки и болотные сапоги для защиты от разъедающей щелочной воды, и попытаться запечатлеть их: фламинго очень картинно стоят у своих маленьких, сооруженных из ила гнезд. Один из старожилов сказал, что в былые
годы фламинго гнездились на соленой отмели в северной части озера, но вот уже много лет, как они перестали это делать.

Всю дорогу, пока мы, подскакивая на ухабах, с грохотом ехали от реки Линта через каменистые холмы и дидиерейные леса, я бережно держал драгоценное яйцо на коленях; наш путь лежал на север, к Ампаниху, затем, уже по приличным дорогам, мы двинулись на запад, к бухте Св. Августина и городу Тулиара.
Во время рождественских каникул туда обычно съезжается масса народу. Широкие, залитые солнцем пляжи, улицы с приземистыми пальмами, похожими на огромные страусиные перья, воткнутые в тротуар, и сапфировое море навевают французам приятные воспоминания о шикарных курортах Лазурного берега. Состоятельные жители Антананариву стекаются в Тулиару, спасаясь от дождей, обрушивающихся на столицу в это время года; ливни превращают ее улицы в стремительные ручьи, и влага настолько пропитывает воздух, что на туфлях в стенном шкафу через два-три дня выступает плесень.
Мы прибыли в Тулиару за два месяца до появления первых отрядов курортников. Улицы были полупустыми, а асфальт таким горячим, что припекало пятки сквозь тонкие сандалии. Около главной гостиницы под безжалостным солнцем сидела группа женщин, разложив перед собой аккуратными рядами на плетеных циновках дары моря: конусообразные раковины, блестящие каури, розовые тропические шлемы с кроваво-малиновыми ртами и кусочки белых, обесцвеченных кораллов. Продавцы настолько смирились с отсутствием туристов, что даже не потрудились окликнуть нас при входе в отель.
Мы провели в городке несколько дней. У Жоржа там жили близкие родственники, которых он не видел уже около полугода, да и мы радовались короткой передышке после суровой лагерной жизни. Приятно было вкусить немного блага цивилизации. В гостиничном баре по вечерам собирались местные жители. Все знали друг друга давным-давно, заведение было подобием клуба, так что появление новых лиц вызвало живейший интерес. К моему рассказу о яйцах размером с футбольный мяч большинство посетителей бара отнеслось с недоверием, пропорциональным количеству пропущенных рюмок. Единственный, кто воспринял нашу историю всерьез,--это толстый круглоголовый человек в тельняшке. Он сказал, что прожил на Мадагаскаре тридцать лет и за это время навидался всякого. Что там гигантские яйца — сущая ерунда! Он знает, например, абсолютно точно, что в дебрях колючих кустарников на южном побережье живет племя карликов — ростом чуть более метра.

Однако с тем же успехом эпиорнис мог отложить его и несколько тысяч лет назад. Датировать его на месте не представлялось возможным.
Почему же вымерли эти феноменальные птицы? На сей счет существует немало предположений. Согласно одной из гипотез, на мой взгляд наименее обоснованной, эпиорнисы задохнулись от ядовитых газов при вулканических извержениях, следы которых остались во многих частях острова. Другая версия аналогична той, которой объясняют исчезновение новозеландских моа: поскольку в Новой Зеландии не было крупных млекопитающих, маори охотились в основном на гигантских птиц и в конце концов всех уничтожили. Однако если уж страус или казуар способен ударом когтистой лапы вспороть человеку живот, то что говорить об эпиорнисах, весивших вдвое больше? Поистине крепкий орешек для малагасийских охотников!.. Да и зачем им было истреблять этих великанов ради мяса, когда на острове полно другой, абсолютно доступной живности, например лемуров?
Наиболее правдоподобное объяснение состоит в том, что птицы вымерли в результате изменения климата, который на Мадагаскаре с течением веков становился все суше и суше. Безводное русло широкой реки Линта служит ярким доказательством этих перемен. Огромный вес эпиорнисов и пропорции их скелета навели ряд ученых на мысль о том, что птицы-гиганты обитали в болотах. Когда болота пересохли, птицы потеряли места привычного обитания и погибли.
Что было вначале — яйцо или птица? Легенда о птице Рух или знакомство с фантастических размеров яйцами?
Возможно, арабы, ходившие в Мозамбикский пролив на своих доу, видели в лодках рыбаков с
мадагаскарского берега скорлупу, используемую в качестве емкостей для воды; отсюда и родилась легенда. Но не исключено, что легенда возникла в арабском мире самостоятельно, разнеслась по свету и позднее Марко Поло, пытаясь найти ей объяснение, связал ее с рассказами о Мадагаскаре. Так это или не так, судить не берусь.
Реальный эпиорнис бередил мое воображение ничуть не меньше, чем фантастическая птица Рух. С волнением и восторгом держал я в руках сложенное из осколков яйцо и легко представлял себе времена, когда Линта была полноводной, вокруг расстилались темные болота и огромные, трехметровые птицы величественно шагали через топи.

Все с тем же безучастным видом он тащил на спине пыльный узел. У палатки мальчик свалил свою ношу наземь и развязал узел. Там лежало штук двадцать обломков: одни — довольно маленькие, другие — размером с блюдце, раза в два больше тех, что попадались нам раньше. Жоржа в лагере не было, он выискивал своих птиц, поэтому я попытался расспросить мальчика сам. Где он собрал эти осколки — в разных местах или в одном? Ответа не последовало. Я щедро заплатил пареньку, и он, не произнеся ни слова, не улыбнувшись, зашагал к своим козам, оставленным у колодца.
Мы разложили скорлупки на песке «лицевой» стороной кверху и стали изучать их. Это напоминало игру-головоломку. Правда, когда собираешь настоящую головоломку, то по крайней мере знаешь, что все лежащие перед тобой кусочки должны пойти в дело и от тебя требуется только правильно сложить их. Наша
задача была потруднее, но зато гораздо увлекательнее. Что представляли собой лежащие перед нами
кусочки — фрагменты одного яйца или нескольких? Достаточно ли их, чтобы сложить нечто целое?
Мы начали действовать методом проб и ошибок. Через несколько минут я отобрал два куска с
совпадающими острыми краями. Совместив осколки, мы крепили их клейкой лентой. Затем нашли другую пару и пятый кусок, подходивший к двум первым. Час спустя у нас уже были готовы две половинки яйца. Я осторожно соединил их. Половинки сошлись идеально, не хватало лишь нескольких мелких фрагментов!..
Целое яйцо оказалось поразительных размеров: тридцать сантиметров в длину и шестьдесят восемь с половиной сантиметров в обхвате. Самые мелкие осколки были с одного боку, причем линии стыков
расходились от центральной точки, словно спицы у колеса. Очевидно, именно в это место пришелся удар, от которого яйцо треснуло и раскололось, причем случилось это сравнительно недавно. А возможен и другой, более романтичный вариант: в эту точку колотил клювом юный эпиорнис, прокладывая себе дорогу в мир, на белый свет. Птенец, кстати, должен был обладать недюжинной физической силой.
Кое-где поверхность скорлупы была истертая, рябая— результат эрозии: ветер бомбардировал ее
песчинками. Но куски, лежавшие в песке, сохранились лучше и выглядели совсем свежими. Судя по описаниям Флакура, эпиорнисы в его времена еще встречались здесь, так что нашему яйцу могло быть всего лет триста.

В самом деле, местность оказалась куда урожайней, чем я предполагал. Теперь мы пытались объяснить деревенским жителям, что осколки нам больше не нужны, но остановить поток было уже невозможно. Что ни час, прибывала свежая порция, и к концу дня груда под молочайным деревом выросла до полуметра. Это само по себе служило неоспоримым доказательством того, сколь многочисленны были эпиорнисы в прошлом. Скорлупа птичьих яиц состоит из извести, но, как правило, она не толще бумаги и легко крошится, превращаясь в пыль. У яиц эпиорнисов скорлупа очень толстая и ломается с трудом. Поколения птенцов эпиорнисов, вылупляясь, разбивали яйца и оставили огромное число их осколков по всей округе.
Поначалу я мечтал найти хотя бы один-два кусочка. Это казалось невероятно трудной задачей. Теперь,
когда их было полным-полно, мне захотелось большего. Конечно, я понимал, что шансов найти яйцо с неповрежденной скорлупой слишком мало — ведь целыми оставались лишь редкие бесплодные или испорченные яйца, да и те за несколько веков вряд ли могли уцелеть. Но женщины приносили нам относительно маленькие кусочки, а мне хотелось заполучить по-настоящему крупный обломок, по изгибу которого можно было хотя бы приблизительно судить о размерах «исходного» яйца.
На следующий день мы с Джефом решили вести поиски порознь, чтобы охватить большую территорию.
Теперь мы уже точно знали, что надо искать. И действительно, осколки попадались часто. В лагерь я возвращался с отвисшими карманами; правда, все скорлупки были крошечные. Недалеко от нашего становища я увидел Джефа: он сидел на дне свежевырытой глубокой ямы — только макушка маячила над бруствером выброшенного из нее песка. Он здраво рассудил, что, коль скоро не удалось найти вожделенный крупный кусок на поверхности, надо заняться интенсивными поисками в каком-нибудь одном многообещающем месте, а затем сложить дюжину осколков. Если они были частью одного яйца, их можно подогнать друг к другу. Идея оказалась блестящей: Джеф с гордостью продемонстрировал мне четырнадцать кусочков, обнаруженных в радиусе примерно одного метра. Мы отмыли их, забрались в палатку и начали складывать. Только два подходили друг к другу...
Мы занимались поисками третьего подходящего фрагмента, когда появился мой старый знакомый —
полуголый пастушок.

Никакой реакции. Мальчик на меня и не смотрел. Заметив, что его стадо разбрелось, он запустил камнем и бросился собирать коз.
Ну что ж, мы радовались и найденным малым скорлупкам. Вернувшись в лагерь, я с гордостью показал их Жоржу. Скромности ради я не стал хвалиться, но про себя отметил: до чего же у меня поразительно зоркий глаз, если я смог различить эти крошечные осколки в необозримом море песка!
Когда на следующее утро я проснулся, перед входом в палатку, завернувшись в покрывало, стояла высокая худощавая женщина и терпеливо смотрела на меня сквозь москитную сетку. На голове она держала большую корзину. Увидев, что я зашевелился, гостья в знак приветствия поднесла на арабский манер правую руку ко лбу и к сердцу. Я поскорее выбрался из спального мешка, одновременно освежая в памяти свой скудный запас французских слов — он должен был понадобиться мне весь; я уже привык, что цель визита смутно вырисовывается только к концу долгого разговора на ломаном языке. Но объясняться нам не пришлось. Женщина просто сняла с головы корзину и высыпала на землю груду осколков волшебного яйца.
Я смотрел на них, оцепенев, словно в столбняке. Было ясно, что вчерашний пастушонок абсолютно точно понял, зачем мы рыскали по пустыне, и передал весть в деревню; не менее очевидным был и тот факт, что представление о зоркости моего глаза оказалось сильно преувеличенным. Поистине и слепой сумел бы выудить из песка три кусочка скорлупы, если женщина на том же месте за пару часов собрала, по самым скромным подсчетам, пятьсот обломков!
Я рассыпался в благодарностях и вручил ей подарок. Она снова коснулась лба в знак признательности и грациозно зашагала прочь. Такая походка, такая поразительная стройность бывает только у тех, кто с
детства привык носить тяжести на голове.
Жорж и Джеф тоже успели проснуться и вылезти из палатки. Полюбовавшись грудой сокровищ и еще раз потрогав скорлупки, дабы убедиться, что это не мираж, мы занялись приготовлением кофе. Но не успел вскипеть чайник, как явилась вторая женщина. И тоже принесла полную корзину осколков.
— Слава богу, паренек не понял твоего французского, — сказал Джеф. — Ты ведь готов был предложить ему пять франков за каждую скорлупку, и сейчас мы были бы уже полными банкротами.

Время тянулось медленно.
Какой бы мертвой ни казалась пустыня, в ней всегда можно найти признаки жизни. Вот и нам попадались различные следы: здесь, извиваясь, проползла змея, здесь пробежала ящерица, чей хвост провел между отпечатками лап тоненький волнистый желобок, а эти цепочки следов, похожих на стрелы с коротким древком, оставили на песке маленькие птички.
Пауки оплели ветки низкорослых колючих кустарников паутиной, ухитрившись каким-то непостижимым образом подвесить к ней грузики — пустые раковины улиток, в результате шелковистая сеть была все время туго натянута. Под одним кустом мы обнаружили прелестную черепаху полуметровой длины с выпуклым шоколадным панцирем, исчерченным расходящимися желтыми линиями. Мы знали, что многие племена почитают этих животных. Если человеку попадается на пути такая черепаха, он кладет ей на панцирь что-нибудь в дар и, довольный, продолжает свой путь: встреча с ней — добрый знак. Нам эта нечаянная встреча особой удачи не принесла: мы брели обратно в лагерь с пустыми руками, изнывая от зноя, вконец измученные.
Когда жара чуть спала, мы совершили еще одну вылазку, и, представьте, два часа спустя я нашел кое-что— три скорлупки размером с монету в полкроны и вдвое толще ее. Поверхность их с одной стороны была матовая, а с другой — бледно-желтая с выраженной структурой. Никаких сомнений —-то были фрагменты гигантского яйца!
Мы уселись в призрачной тени зеленого кустика и стали разглядывать найденное, поплевывая на осколки, чтобы очистить поверхность. Мимо гнал к колодцу стадо коз невысокий лохматый мальчуган, голый, если не считать ожерелья из голубых бусинок и набедренной повязки. Я подозвал его и показал найденную драгоценность.
— Я ищу большое яйцо, — сказал я по-французски. — Эти маленькие кусочки — нехорошо. Надо большие куски.
Мальчик взглянул на меня недоверчиво, явно ожидая какого-то подвоха.
— Яйцо, — повторил я со всем чистосердечием, на которое был способен. — Большое яйцо.
Его лицо оставалось безучастным. Я знал, что плохо говорю по-французски, но, боюсь, тут не помог бы и чистокровный француз, а местный малагасийский диалект, к сожалению, был мне совершенно неведом. Я сделал еще одну попытку: сложив руки кольцом, начал сводить и разводить их, наглядно изображая форму и размер нужного мне предмета.

Тем не менее я лелеял надежду отыскать в песках возле пересохшей реки Линта если уж не целое яйцо эпиорниса, то по крайней мере его обломки.
Мы разбили палатку под молочайным деревом, недалеко от десятиметрового колодца — единственного на многие мили кругом. Люди приходят сюда из далеких селений; вытягивая воду ведром, пьют сами, поят пригнанный скот. Животных держат поодаль, в тени кустарниковых зарослей, метрах в ста от водопоя, и по нескольку подводят к колодцу; возле него сделаны три цементных желоба, куда наливают воду для животных. В основном это зебу — тощие создания с изъеденной слепнями шкурой и широко расставленными рогами. Кроме них мы видели коз с удивительно тонкой белой шерстью. Такое шелковистое руно высоко ценится v арабских торговцев. Они называют эту шерсть му-хайяр — «отборная», а мы трансформировали это слово в «мохер».
Внешне местные жители походили на типичных африканцев; мужчины коротко стригли курчавые волосы, а женщины заплетали их в двадцать-тридцать тоненьких косичек. Я внимательно наблюдал за приходившими к колодцу: ведь сто лет назад Виктор Сганзен видел,что здешние люди носят воду в скорлупе от огромных яиц. Может, этот способ и сейчас в ходу?
Каждый — мужчина, женщина, ребенок — имел при себе какую-либо тару: железное ведро, консервную банку, металлическую флягу, высушенную тыкву, разрезанную пополам канистру из-под машинного масла с приделанными к ней веревочными ручками, но ни у кого не было ничего даже отдаленно напоминавшего яйцо. Надежды на то, что удача сама приплывет к нам в руки, становились все более призрачными...
Жоржу очень хотелось найти для коллекции института необычных, похожих на кукушку птиц, обитавших, по некоторым предположениям, в здешних кустарниках. Он отправился на рекогносцировку, а мы с Джефом решили начать активные поиски выеденного яйца — в полном смысле слова. Неужто не найдем хоть кусочек, хоть часть скорлупки!
Солнце палило нещадно, на небо нельзя было взглянуть, а в дюнах припекало, как на сковородке. Поверхность песка раскалилась так, что ходить по нему босиком было пыткой. Даже отраженный свет больно бил в глаза, приходилось щуриться. При каждом шаге песок оседал под ногами, и это делало ходьбу вдвойне изнурительной.

Эта изобилующая интереснейшими подробностями работа содержит описание местных растений, минералов, рыб, насекомых, млекопитающих и птиц. Среди прочего мы находим там следующее сообщение:
«Вурон патра — гигантская птица, живет в краю ампатров (на юге Мадагаскара), откладывает яйца, похожие на страусиные; сама птица из породы страусов; обитает в безлюдных местах, чтобы ее не могли поймать».
Сообщение это не вызвало сенсации и вскоре забылось: в те времена каждый путешественник привозил домой целый ворох историй о всяческих чудесах и открытиях. Но в 1832 году другой француз, Виктор Сган-зен, увидел на Мадагаскаре яйцо вурон патра. Местные жители использовали его как сосуд для воды. Яйцо было поразительных размеров — тридцать сантиметров в длину. В шесть раз больше страусиного!
Сганзену удалось купить это диво и отправить в Париж на купеческом судне. К несчастью, корабль потерпел крушение и затонул возле Ла-Рошели. Лишь в 1850 году в Европу попали три яйца-великана. Их привез во Францию шкипер Абади.
Несколько лет в ученых кругах велись горячие споры о том, что же за птица откладывает столь необычные яйца. Одни авторитеты решительно заявляли, что таинственное существо — орел типа описанного в книге Марко Поло. Другие полагали, что это огромный пингвин или гигантский петушок. В конце концов вопрос решился, когда из болота в центральной части Мадагаскаpa удалось извлечь птичьи кости гигантской величины. Стало ясно, что птица была действительно похожа на страуса и не могла летать. Ученые назвали ее эпиорнисом.
При реконструкции оказалось, что рост птицы достигал трех метров. Это не рекорд: вымершие к середине XIX века новозеландские моа были еще крупнее; но эпиорнис обладал на редкость плотным телосложением и, безусловно, был тяжеловесом в мире пернатых. Его вес достигал, по некоторым подсчетам, четырехсот пятидесяти килограммов.
Флакур был прав: птица принадлежала к семейству страусов. Если учесть, что губернатор не видел ее костей и не имел представления о сравнительной анатомии, то становится очевидным, что информаторы
Флакура описывали ему это существо с натуры, то есть видели его живым. Сейчас, как ни печально, птица принадлежит к вымершему виду пернатых. Как ни огромен Мадагаскар, на нем не осталось уголков, не исследованных настолько, чтобы там могли скрываться такие крупные птицы.

Герой саги о Синдбаде-мореходе нашел яйцо величиной с дом. Один из спутников Синдбада разбил его. Это оказалось яйцо волшебной птицы Рух; разгневанная, она взвилась над кораблем, заслонив крыльями солнце, и начала швырять вниз обломки скал, пока не потопила судно.
Для Марко Поло, путешествовавшего в XIII веке, птица Рух была вполне реальным существом. В своем описании он приводит такие подробности: «Ее можно полагать похожей на орла, только во много раз больше; птица столь велика, что ее крылья покрывают в размахе тридцать десятин, а перья по двенадцать десятин и толсты весьма. И силы у нее так много, что может схватить когтями слона и вознести его в поднебесье и бросить наземь, где он разбивается на куски; убив его, птица устремляется вниз и поедает от него сколько захочет».
Итальянский путешественник не утверждал, что сам видел это фантастическое создание, но в доказательство его реальности описывал перо, присланное в дар завоевателю Китая Хубилай-хану. Перо имело девяносто пядей в длину, а обхватить его ствол можно было лишь дзумя ладонями. Впечатляющий предмет был, по всей видимости, сухой пальмовой ветвью — несомненной редкостью в Пекине XIII века. И далее Марко Поло приводит свидетельства «достойных доверия очевидцев», побывавших в краях, где сам он не был. Согласно их рассказам, она обитала на островах, расположенных «к югу от Мадагаскара».
На первый взгляд кажется, что в этом сообщении нет никакого смысла, поскольку к югу от Мадагаскара на сотни миль тянется океан. Однако на самом деле оно не столь абсурдно, как представляется. Поло пишет, что в «стране Мадагаскар» много верблюдов и что там идет богатая торговля «слоновьими зубами». Эти детали не имеют никакого отношения к острову, ныне носящему название «Мадагаскар». Вероятнее всего, собеседники Марко Поло рассказывали о городе Могадишо, на восточном побережье Африки, где действительно есть верблюды и велась торговля слоновой костью. Если так, то тогда островами «к югу от Могадишо» должны быть Мадагаскар и соседние с ним Реюньон и Маврикий. Более того, у информаторов Марко Поло были веские основания считать, что птица Рух обитала именно там; три века спустя в этом убедился и европейский ученый мир.
В 1658 году сьер Этьен де Флакур, назначенный королем главой Французской Ост-Индской компании и губернатором Мадагаскара, опубликовал первую книгу об острове.