Речушка, к счастью, оказалась мелкой. С трудом встав на йоги, я ощутил невыносимую боль в правом боку. Даяк заботливо помог мне выбраться на берег.
— Адух, туан, адух— сочувственно бормотал он.
Не в силах вздохнуть, я смог только слабо прохрипеть в ответ на такое добросердечие. Даяк смахнул с меня тину и втащил повыше на берег. Удар оказался таким сильным, что бинокль, который висел у меня на правом боку, разлетелся пополам. Я осторожно пощупал грудь. Судя по опухоли и сильной боли, наверное, сломаны два ребра (диагноз, к счастью, оказался ошибочным).
Когда я немного пришел в себя, мы медленно двинулись дальше. Время от времени даяк имитировал крик орангутана. Звуки напоминали нечто среднее между хрюканьем и пронзительным визгом. Вскоре послышался ответный крик. Взглянув наверх, мы увидели раскачивающееся на ветках огромное волосатое рыжее существо. Чарльз быстро установил камеру и начал снимать, а я устроился на пеньке, пытаясь как-то унять боль.
Орангутан висел над нами, оскалив желтые зубы, и сердито вопил. Он был более метра ростом и весил не менее шестидесяти килограммов; в неволе мне не приходилось видеть такого крупного орангутана. Он добрался до конца довольно тонкой ветки и, когда та стала прогибаться под тяжестью его тела, перемахнул на соседнее дерево, вытянул длинную лапу и легко подтянулся повыше, обхватив ствол. На пути орангутан ломал маленькие веточки и в бешенстве бросал их в нас. Вместе с тем обезьяна, похоже, не торопилась улизнуть. Немного позже подошли еще несколько даяков: они помогали тащить пожитки, пока мы следовали за орангутаном. Даяки азартно принялись обрубать лианы, мешавшие нам снимать обезьяну.
Съемки то и дело приходилось прекращать, потому что в сыром лесу было несметное количество пиявок. Стоило остановиться на несколько минут, как пиявки выползали из подлеска, поднимались по ногам, впивались в кожу и высасывали кровь, пока не разбухал до чудовищных размеров. Мы были так поглощены работой — разглядыванием обезьяны, что не замечали их и спохватывались, только когда заботливые даяки обнаруживали кровососов уже у нас на теле; они выковыривали их ножом, так что на местах съемок в лесу оставались не только срубленные лианы и кустарники, но и липкие тела пиявок на траве.

Весь этот срок тело лежало высоко на дереве под солнцем, дождем и ветром, над ним основательно потрудились насекомые и птицы-падальщики.
Но вот пришло время похорон. Останки опустили вниз и выставили для торжественного прощания перед окончательным погребением.
В полдень из дома вышли музыканты с гонгами. Они заиграли, а группа скорбящих в течение получаса танцевала вокруг воздвигнутого на поляне столба. Церемония была короткой и не произвела особого впечатления.
— Что, уже все? — спросил я.
— Нет. Все будет, когда зарежут буйвола. — А когда это сделают?
— Дней через двадцать, может, тридцать.
Торжества длятся днем и ночью весь месяц, постепенно набирая силу и размах. В последний день устраивается завершающий пир с плясками и выпивкой, обитатели общинного дома с парангами в руках окружают буйвола, танцуя, смыкают круг и в кульминационный момент забивают его.
Мы пообещали награду тому, кто покажет нам орангутана. На следующее же утро первый претендент разбудил нас в пять часов. Мы с Чарльзом схватили камеры и легкой трусцой последовали за ним в лес. Дойдя до места, где даяк заметил обезьяну, мы увидели разбросанную повсюду изжеванную кожуру дуриана—любимой пищи орангутанов. Судя по остаткам, здесь лакомились недавно. На деревьях среди листвы виднелась большая платформа из набросанных веток — обезьяна соорудила себе ночлег. Мы начали обходить окрестности, но, проискав более часа, вернулись в деревню несолоно хлебавши.
В тот день мы совершили еще три безуспешные вылазки в лес, а на следующий день —четыре; деревенским жителям не терпелось получить обещанное вознаграждение в виде соли и табака. Утром третьего дня опять появился охотник, утверждавший, что совсем недавно видел обезьяну. Мы снова со всех ног кинулись за ним, хлюпая по грязи и не обращая внимания на дикие колючки, цеплявшиеся за рукава. Очень не хотелось и на сей раз упустить животное. Наш гид быстрыми шажками перебежал через речушку по стволу дерева, служившему мостом. Я старался не отставать и при этом еще волок на плече довольно тяжелую треногу для камеры. Забежав на ствол, я ухватился за ветку, чтобы сохранить равновесие. Ветка тут же с треском сломалась, я поскользнулся, выронил треногу и, пролетев метра два, ухнул в воду, сильно ударившись о бревно.

Пытаясь спастись от гама, я достал из рюкзака запасную рубашку и натянул ее на голову. Это несколько приглушило шум, зато стали отчетливо слышны звуки, шедшие непосредственно из-под подушки. Подо мной, визжа и хрюкая от удовольствия, рылись в отбросах между сваями несколько дурнопахнущих свиней. Пружинистый бамбуковый настил трещал и кряхтел, когда по нему топали босые пятки обитателей дома. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, мое тело вздымалось и опадало, а пол так трещал, что казалось, я сейчас рухну прямо на свиней. Создавалось впечатление, что мне наступают на голову. Впрочем, это было недалеко от истины, поскольку через меня то и дело перешагивали.
К счастью, тявканье, кудахтанье, болтовня, крики, пение, хрюканье и визги постепенно слились в сплошной, монотонный гул, и я каким-то чудом умудрился заснуть.
Утром я встал с тяжелой головой, все тело ныло и ломило, как будто по мне проехал каток. Вместе с Чарльзом и Дааном мы отправились умываться к речушке метрах в ста от дома. Там уже плескалось множество голых людей — отдельно мужчины, отдельно женщины. Мы уселись на солнышке на чистых деревянных подмостках, болтая ногами в прозрачной воде. Наш проводник уже искупался и ждал нас.
На обратном пути я обратил внимание на новую хижину под соломенной кровлей. Под ней лежало длинное темно-коричневое бревно, на одном конце которого была вырезана человеческая фигура. Рядом был привязан огромный буйвол.
— Зачем это? — спросил я, указывая на бревно.
— В доме мертвый.
— Где же он?
— Иди за мной, — ответил проводник.
Мы поднялись по ступенькам общинного дома.
— Вот, — промолвил он, подводя нас к задрапированному сооружению, вокруг которого ночью распевали женщины. Выходит, я спал, ничего не подозревая, в нескольких шагах от покойника!
— Когда он умер? — спросил я. Даяк задумался на минуту.
— Два лет, — сказал он с почтением.
Из рассказа мы узнали, что похороны у даяков —событие огромной важности. Чем богаче человек в земной жизни, тем пышнее и продолжительнее должны быть поминки, которые дети умершего устраивают в его честь. «Мой» покойник был уважаемым лицом общины, но дети его были бедны, и им понадобилось дна года, чтобы скопить денег на достойные поминки.

Решено было отправиться на место; даяки согласились проводить нас и отнести багаж. Мы быстро сгрузили аппаратуру, захватили немного одежды и пищи. Даяки аккуратно уложили все в корзины. Сабран остался на борту «Крувинга» присматривать за Бенджасмином и другими животными, а мы двинулись с проводниками вдоль берега в лес. В
Вскоре я понял, почему даяки накинули нам лишние два часа хода: лесная тропинка тянулась сквозь заболоченный лес, местами по самым настоящим топям. Озерца помельче мы пересекали вброд, а трясину приходилось преодолевать, балансируя на шатких скользких жердочках. Частенько, когда мы ступали на них, нога уходила по щиколотку в мутную воду. Даяки почти не замедляли шага и шли через препятствия словно по шоссе; мы же продвигались со всей осторожностью, боясь потерять равновесие, и робко нащупывали ногой невидимое бревно, прекрасно понимая, что один неверный шаг — и мы провалимся в глубокое болото.
До поселка даяков добрались за три часа. Общинный дом здесь выглядел более обветшалым, чем тот, что мы видели раньше; настил вместо дощатого был бамбуковый, помещение не делилось на комнаты: семьи теснились за хрупкими ширмами. Дом был явно перенаселен. Жильцы высыпали нам навстречу. Даяки выделили нам угол, где можно было сложить вещи и переночевать. День клонился к вечеру, мы приготовили ужин: отварили рис на камельке возле дома. К концу трапезы уже стемнело. Мы свернули. куртки, положили их под голову и улеглись.
Я вполне могу проспать на жестких досках, но засыпать я привык в тишине, хотя бы относительной. Между тем общинный дом не думал успокаиваться. По всем углам рыскали собаки, отчаянно взвизгивая, когда их прогоняли пинками. В висящих на стенах клетках громко голосили и кукарекали бойцовые петухи. Недалеко от нас группа мужчин была поглощена какой-то азартной игрой: они крутили на жестяном подносе волчок, опуская на него половинку кокосового ореха и громко выкрывая ставки. Совсем рядом громко, распевали женщины, стоя вокруг странного прямоугольного сооружения, покрытого свисающей с балок тканью. Часть домочадцев, не обращая внимания на весь бедлам, преспокойно спали, сгрудившись кучками.— кто растянувшись на полу, кто привалившись к степе, а кто просто сидя, поджав колени и положив го-лону на руки.