Храмы были мрачны и пусты. Их скрывала густая тень деревьев, стеной стоявших вокруг. Неожиданно из леса донеслись пронзительные крики, и на просеке, ведущей к храму, показалась стая обезьян. Они двигались без всякой опаски: никто не причинял вреда священным животным. Обезьяны запрыгали вокруг, возбужденно галдя. Они по опыту знали, что люди приходят сюда не с пустыми руками. Мы не стали испытывать их
терпение и начали бросать им кукурузные зерна.
Старый самец, предводитель стаи, медленно и важно прошествовал к месту раздачи угощения и оскалил зубы, оповещая тем самым, что ему по праву причитается «львиная доля», а узурпатору не поздоровится. Никто и не смел посягать на зерна, попавшие в поле зрения вожака.
Многие самки несли детенышей, прилепившихся к их животу. Некоторые малыши отрывались от матери и пробовали бегать самостоятельно, тоненько попискивая. Мы смотрели на них с жалостью, до того звереныши были худы, но попытки дать им кукурузу пресекались взрослыми, которые действовали со скоростью истребителя-перехватчика. Наконец мне удалось обмануть бдительность папаш и мамаш и сунуть горсть зерен симпатичному малышу. Он тотчас запихнул угощение в рот. Это движение не ускользнуло от бдительных материнских глаз. Она молнией метнулась к чаду и, сунув его голову под мышку, раскрыла ему пасть. Бедное дитя визжало от возмущения, но мать невозмутимо выгребла зерна изо рта ребенка и сунула в собственный. Потом с сознанием выполненного родительского долга отпустила малыша.
Чарльз приступил к съемкам. Его внимание привлек заросший мхом барельеф внутри храма. Поглощенный своим занятием, он оставил открытым кофр, в котором принес кинокамеру. Едва Чарльз отвернулся, как один молодой удалец подскочил к кожаной коробке, схватил приглянувшийся ему светофильтр и с победным воплем взлетел на соседнее дерево. Там он стал пробовать игрушку на зуб.
Мы долго пытались сманить вора на землю. Зазывное сюсюканье, предложение пищи — ничего не действовало. По счастью, у нас был запасной набор светофильтров.
На юго-восточной оконечности острова, в Кусамбе, мы обнаружили еще один храм, посвященный животным. Святилище стояло перед входом в пещеру, где обитала большая колония летучих мышей.

Петухи вновь сходятся в схватке.
Наконец у одной птицы сквозь перья под крылом начинает расплываться черное пятно, и наземь падают капли крови. Птица серьезно ранена. Она снова норовит убежать с ринга, но ее ловят и ставят перед
разъяренным противником. Раненая птица всеми силами пытается увильнуть, не ведая, что петушиный бой кончается только смертью одного из гладиаторов. Судья-хронометрист ударяет в гонг и подзывает помощника. Тот ставит на ринг клетку в форме колокола и сажает туда обоих бойцов. Отсюда уже сбежать невозможно, и победитель добивает раненого.
Следующий бой оказался более захватывающим, поскольку обе птицы выказали храбрость. Раунд за
раундом они рвали друг у друга бородки и перья на шее, ударяя стальными шпорами до тех пор, пока обе буквально не истекли кровью. Между раундами хозяева старались привести их в чувство, вставляя петушиный клюв себе в рот и вдувая им в легкие воздух, или же макали палец в кровь и давали петуху пробовать ее. Вскоре один из противников, ослабев от потери крови, не сумел избежать смертельного удара и рухнул, конвульсивно дергаясь, на землю. Победитель продолжал клевать поверженного до тех пор, пока владелец не оттащил его.
В тот день лишилось жизни много птиц и немало денег перекочевало из рук в руки. Вечером во многих домах ели курятину с рисом. Боги могли быть вполне довольны.
Балийцы верят, что их остров населен не только людьми, но и целым сонмом Духов, добрых и злых. И те и другие требуют внимания. Злым нужно делать подношения, чтобы умерить их злость, а добрым — что бы те чувствовали себя в довольстве и в трудную минуту пришли на помощь.
Духи обитают повсюду — в ручьях и колодцах, водопадах и озерах, камнях и скалах; иногда они принимают обличье деревьев или животных. Даже человек рискует потерять душу, если в него вселится злой демон.
Многие балийские храмы стоят в излюбленных местах обитания духов — при слиянии рек, на склонах вулканов, перекрестках дорог. Иногда храмы строили для целых колоний диких животных, в которых могли перевоплотиться души предков.
В Сенгере, селении в центре острова, мы обнаружили два храма на опушке небольшого леса, облюбованного обезьянами. Как выяснилось, в лесу обитали две стаи, каждая на своей территории, во главе с самцом-предводителем.

Однажды утром на рынке чувствовалось особенное оживление. Появились лотки торговцев сатэ и пальмовым вином — излюбленным балийцами напитком
ядовито-розового цвета. Готовился большой праздник петушиных боев. Под навесом из соломы устроили трибуну для зрителей, а ринг огородили вбитыми в землю бамбуковыми колышками. Их оплели пальмовыми ветками, и в результате получилась ограда высотой сантиметров тридцать.
На празднество съехались из всех ближних и дальних деревень. Петухов везли за много миль в специальных сумках из цельного пальмового листа; из отверстия сбоку торчали пышные петушиные хвосты. Гомонящая толпа тесным кольцом облепила ринг. На небольшом возвышении уселся скрестив ноги старик судья. Слева от него поставили миску, в которой плавала половинка скорлупы кокосового ореха с просверленной дырочкой. Это приспособление служило часами: каждый раунд длился ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы скорлупа заполнилась водой и опустилась на дно. Под левой рукой судьи висел маленький гонг; удар гонга оповещал о начале и конце раунда.
Из-под навеса вышла группа мужчин, человек десять-двенадцать, со своими птицами. Петухов долго подбрасывали, расправляли им перья и гребни, потом стали составлять пары и договариваться об очередности. Затем ринг очистили, а птиц унесли, чтобы привязать им к ноге на место давно удаленных шпор остро заточенное пятнадцатисантиметровое лезвие. Наконец первая пара была готова к бою. Петухов поднесли друг к другу для «затравки». Их бойцовский характер проявляется в громком клекоте и вздымании перьев на шее. Одновременно публика имеет возможность оценить качества соперников. Зрители, обступившие ринг, начали выкрикивать ставки. Их прервал удар гонга,

Птицы сходятся клюв к клюву и начинают, распушив перья, ходить кругами. Неожиданно они с пронзительным воплем взлетают и сшибаются в воздухе, стараясь вонзить в соперника смертоносную стальную шпору. При каждом прыжке оружие сверкает на солнце. Одна птица не выдерживает и покидает ристалище. Толпа разбегается в разные стороны: петушиный нож — вещь не шуточная, он грозит серьезной раной не только птице, но и человеку. Владелец осторожно хватает своего питомца и возвращает его на ринг.

В первую же ночь, около трех часов, я понял, что больше не выдержу ее воя. Поразмыслив, я решил, что лучше оказаться в когтях демона, чем терпеть рядом такого рьяного защитника; схватив камень, я швырнул его на голос, надеясь убедить животное перейти для несения службы в другое место. Однако не тут-то было: тоскливые завывания сменились злобным лаем, азартно подхваченным остальными деревенскими псами; оглушительный хор не смолкал уже до самого утра.
Балийцев, как мы могли увидеть, связывали с домашними животными тесные узы. Проявлялось это не только в отношении к бродячим собакам, но также в устройстве сверчковых и петушиных боев, вызывающих страстный азарт у всего населения.
Сверчковые бои — своего рода мини-спорт, Насекомых держат в маленьких клетках из резных бамбуковых планок. Перед началом соревнований в земле делают две круглые ямки, а между ними прорывают туннель. Сверчка помещают в ямку, хозяин пристраивается рядом и начинает дразнить насекомое птичьим пером. В конце концов его удается выманить в туннель, Оттуда, подгоняемый перышком, он добирается до второй ямки и бросается на соперника. Завязывается схватка. Сверчки отчаянно дерутся, сцепляясь лапками, переворачиваясь и стараясь откусить друг у друга конечности. Когда одному из сверчков это удается, его объявляют победителем. Побежденного калеку выбрасывают, а стрекочущего победителя возвращают в клетку набраться сил перед следующей схваткой.
Петушиные бои — дело более серьезное, Это крупное спортивное состязание, вокруг которого бушуют страсти, а ставки достигают умопомрачительных размеров. Нам рассказали об одном балийце, который там безгранично верил в бойцовские качества своего петуха, что поставил на него десять тысяч рупий, заложив для этого дом, имущество — короче, все, что у него было. Ставка, правда, оказалась слишком высока, и никто не стал с ним тягаться.
По обе стороны главной улицы деревни выстроились сделанные из бамбука колоколообразные клетки с молодыми петушками. Хозяева целыми днями просиживали перед клетками, поглаживая своих питомцев и массируя им грудь, вынимали их и подбрасывали в воздух, глядя, как они приземляются, ерошили перья на шее и оценивали их стати. На соревнованиях в расчет принимается каждая деталь — цвет оперения, размер гребня, яркость глаз; в зависимости от этих особенностей владелец выбирает противника, против которого выставит свою птицу.

Там пастух втыкал бамбуковую палку в грязь, чтобы перья трепыхались на ветру, все время оставаясь в поле зрения уток, и те целый день весело барахтались в жиже, никуда не разбредаясь, словно привороженные этим белым пучком. Вечером их страж возвращался, брал в руки палку, и хлопотливо крякающая компания ковыляла за подпрыгивающими перышками мимо канав обратно в деревню.
Коровы тоже оказались весьма примечательными: они были как бы одеты в
рыжевато-черные пальто с аккуратными белыми заплатками на крестце и белые носки до колен; как выяснилось, это одомашненные потомки бантенга — дикого быка, поныне встречающегося в лесах Юго-Восточной Азии. На Бали порода сохранилась в столь чистом виде, что коров почти невозможно отличить от диких красавцев, за которыми гоняются охотники на Яве; в последние годы эти создания стали там редкостью, и сейчас речь идет о запрете охоты на них.
В отличие от коров происхождение и родословная деревенских свиней оказались загадкой; они отличались от всех известных нам пород, как диких, так и домашних. Увидев впервые балийскую свинью, я было решил, что ее кто-то изуродовал. Позвоночник хрюшки проваливается между костлявыми лопатками под тяжестью огромного живота, который волочится по земле, словно мешок с песком. Выяснилось, что безобразная внешность присуща всему поголовью свиней на острове.
Деревни кишели собаками, которые если и имели какие-нибудь отличительные особенности, то главной из них была отчаянная злоба. Полуголодные и больные дворняги с торчащими ребрами выполняют роль мусорщиков, питаясь отбросами; кроме того, им достаются крошечные порции риса, которые балийцы ежедневно выкладывают в виде подношения богам перед гробницами, калитками и беседками. Вид этих несчастных тварей вызывает сострадание; возможно, поэтому деревенские жители позволяют им бесконтрольно размножаться. Балийцы не просто терпят их: беспрестанный собачий вой по ночам навевает людям особо сладкие сны, поскольку считается, что он отпугивает злых духов и демонов, рыщущих во тьме по деревне, норовя забраться в дом и вселиться в спящих.
Одна огромная и какая-то особенно горластая собака облюбовала себе пристанище прямо возле флигеля, где, как предполагалось, мы должны были спать.

Они уже были готовы вонзить в себя клинки, но чары баронга не уступали ведь-миным. Он простер руку и сделал их трепещущие тела неуязвимыми для стали.
Впавшие в транс танцоры беспомощно закружились по площадке. Напружинив мышцы, они изо всех сил пытались вонзить в свою грудь мечи, но руки их застывали, повинуясь приказу баронга. Двое танцоров в конвульсиях рухнули наземь, изо рта у них пошла пена. Рангда, согнувшись, промчалась по арене и с визгом скрылась в храме. Оттуда показалась торжественная процессия. Во главе шествовали два священника. Один держал в руках плошку с раскаленными углями, второй — живого цыпленка. За ними следовали две женщины; каждая на голове несла коробку, плотно завернутую в белую ткань и туго перевязанную сплетенной из травы веревкой. Это были дароносицы. Танцоры еще судорожно дергались, широко расставив ноги и пытаясь пронзить себя мечами. Время от времени они с криком подпрыгивали, демонстрируя неподдельное отчаяние.
Один из священников взял цыпленка, отрубил ему голову и окропил кровью землю. Второй набросал сверху пальмовые листья. После этого оба затянули молитву. Гамелан чуть слышно наигрывал мягкую мелодию. Танцоры постепенно успокоились и, опустив мечи, поднялись по лестнице в храм. Несколько мужчин отделились от толпы, подобрали лежавших в трансе и унесли прочь.
Титаническая битва вновь была выиграна силами добра. На пыльной арене остались только приношения и трепещущее тельце обезглавленного цыпленка. Но набежавшие деревенские псы, мало озабоченные проблемами добра и зла в мире, быстро подчистили площадку,
В захваченном нами из Англии справочнике говорилось, что балийская фауна не отличается особой оригинальностью и, за исключением одного-двух видов птиц, представлена на Яве куда более значительными популяциями. Однако в нем не упоминались домашние животные. Последние две недели на острове мы прочно обосновались в одной деревне и там, к своей радости, обнаружили, что домашняя живность на Бали столь же оригинальна, как его музыка и танцы,
Каждое утро степенно отправлялись на выпас процессии белоснежных уток. Это были совершенно особые утки, таких мы никогда не видели, На макушке у них красовались очаровательные помпончики из кудрявых перьев, придававшие птицам кокетливый вид, — они были похожи на принарядившихся для карнавала персонажей детских книг, за стаей шествовал мужчина или мальчик, держа над головами подопечных длинную бамбуковую палку с пучком белых перьев на конце, который болтался перед носом предводителя процессии, Уток с рождения приучают следовать за перьями, и они бойко вышагивают за приманкой по узеньким тропкам к убранному рисовому полю.

Баронг еще выделывал смешные движения, когда гамелан взял мощный аккорд. Все повернулись к воротам храма, откуда появилась зловещая маска: из открытой пасти устрашающе торчат острые клыки, спутанные волосы рассыпаны по плечам.
Фигура в маске огромными прыжками спустилась на арену и, подлетев к баронгу, начала страстно жестикулировать. В воздухе замелькали утрированно загнутые когти. Это была Рангда — ведьма, обитающая в самом страшном месте селения, на кладбище. Как и баронг, Рангда наделена большой властью, но в отличие от него причиняет людям только зло.Оба исполнителя закружились по арене, как бы ни обращая внимания друг на друга. Вслед за ведьмой и храма выпорхнула стайка второстепенных персонажей тоже в масках; они составили живой фон для бароне и Рангды. Но вот оба героя сошлись лицом к лицу,
вернее, маска к маске. Баронг, щелкая челюстями, бросился на ведьму; Рангда, испустив хриплый вопль, отступила. Битва становилась все яростней, гамелан гремел так, что, казалось, содрогались небеса, толпу охватило непритворное волнение.
Постепенно ход сражения склонялся в пользу ведьмы. И оно совсем не выглядело театральным представлением— действо превращалось в зримый конфликт между двумя непримиримыми силами. Даже нам, людям иной культуры, казалось необыкновенно
важным, чтобы баронг не пал в сражении. А толпа, затаив дыхание, следила за происходящим; не вызывало сомнений, что эта битва была исполнена для них огромного смысла. Ладони у меня взмокли от напряжения и волнения.
В тот момент, когда победа Рангды уже казалась неотвратимой, из ворот храма с душераздирающими воплями, размахивая короткими мечами, выбежали два десятка мужчин и выстроились по обе стороны баронга. Глаза у них были полузакрыты, по телу струился пот, движения были отрывисты; особенно поражало, с каким неистовством они трясли мечами. Я понял, что все мужчины находились в состоянии транса.
Круг воинов начал сжиматься вокруг Рангды. Баронг энергично тряс головой, бренча и звеня украшениями. Он подбадривал своих сторонников, с силой ударяя пятками оземь. Но вот Рангда издала леденящий душу вой, схватила полы своей одежды и распахнула ее. Этот жест околдовал мужчин, и они повернули мечи острием к своей груди.

Но по мере того как опускалась темнота, настроение присутствующих менялось. Музыка гамелана стала отрывистой, в ней нарастала тревога. И вот по ступеням стремительно скатился баронг — один из грозных и могущественных духов балийского пантеона.
Это было огромное четвероногое чудище с телом, покрытым седыми космами; на позолоченных ремешках болтались многочисленные металлические зеркальца; длинный позолоченный хвост завернут в священную материю; к кончику хвоста привязан звонкий колокольчик. Голову скрывала громадная маска с выпученными глазами, вывороченными губами и длинной бородой из заплетенных человеческих волос, Баронг—дух леса. Как и многие балийские духи, 0н может быть и добрым и злым. Балийцы стараются заручиться его расположением и не скупятся на подношения. Задобренный дух защищает общину. Во многих деревнях на острове имеются сразу несколько баронгов. Маски и шкуры для них делаются по указанию священника, который, в свою очередь, получает инструкции от самого баронга, когда находится в состоянии транса. Готовый костюм освящается, и с этого момента считается, что он наделен сверхъестественной силой. Мы видели несколько подобных шкур; они висели в нише внутреннего дворика храма, куда жители приходят с приношениями священному чудищу.
Танец баронга исполняют двое мужчин, и он требует немалого искусства. Строго говоря, это целое действо, ритуал. Довольно часто исполнители впадают в транс; считается, что в них тогда вселяется баронг.
Заиграл гамелан, баронг запрыгал по арене, тряся маской и звеня украшениями. Затем, к удовольствию толпы, он подкрался к оркестру и начал «соблазнять» цимбалиста. Чудище легло на брюхо и, извиваясь, несколько раз клацнуло челюстями, после этого, легко вскочив, прогнулось назад, да так, что султан на голове едва не коснулся хвоста, и, словно выпущенное из лука, перенеслось на противоположный край площадки. Я подумал, что на европейской сцене так изображают в пантомиме коня, только, разумеется, облачение не столь красочно. Примечательно, что баронг, даже развлекаясь и дразня сопровождавших его мелких духов, совсем не выглядел комично или нелепо. Каждое его движение было исполнено величия, и его власть над присутствующими ни у кого не вызывала ни малейшего сомнения.

Вскоре появились музыканты в праздничных саронгах и белоснежных головных повязках; они чинно заняли свои места. Зарокотали барабаны, за ними с поразительной слаженностью вступил оркестр. Гамелан виртуозно исполнил пьесу; аккорды, насыщенные богатой гармонией, сменялись каскадами серебряно-чистых нот. Во время игры музыканты смотрели прямо перед собой, словно не замечая никого, в том числе и рядом сидящих коллег. Темп задавал ударник. Он мастерски менял ритм: то барабанил палочками в стремительном крещендо, то едва касался инструментов ладонями в тихих пассажах.
Закончив увертюру, гамелан заиграл легонг, который мы узнали с первых же тактов. Зрители уставились на резные ворота храма, куда вели семь ступеней. Ворота раскрылись, и появилась первая исполнительница легонга — хрупкая девочка, застывшая в причудливой позе. Ее костюм поражал своим великолепием. На ней поверх туго обтягивавшего платья был надет длинный передник из красного шелка с золотым шитьем, на шее — ожерелье из тонких позолоченных ремешков, на голове — своего рода кожаный шлем, усыпанный золотыми блестками и увенчанный цветами красного жасмина. Лицо было густо напудрено рисовой мукой, брови сбриты и четко нарисованы углем, на лбу выделялись три белых пятна — метки рода танцовщицы.
Несколько минут она стояла на верхней площадке, прищелкивая пальцами и извиваясь. Ее детское тело, казалось, было совсем лишено костей. Вскоре появилась вторая танцовщица в точно таком же костюме и таком же убранстве. Издали они выглядели близнецами.
Плавно сойдя по ступеням, девочки продолжили танец на арене, подняв босыми ногами пыль. Сюжетом пантомимы, которую они исполняли, была сказка о короле, вознамерившемся украсть принцессу. Эту легенду их предки привезли с Явы четыреста лет назад; все присутствующие знали ее наизусть, и каждое движение танцующих имело для них четкий и ясный смысл.
Музыка внезапно оборвалась, и девочки мелкими шажками заспешили назад, в храм.
За первым танцем последовали другие. Все исполнители имели характерную внешность, а танцы — собственный рисунок. Из храмовых ворот появлялись персонажи в гротескных масках, как того требует традиция. Представление принимало подчас комедийный характер, и зрители разражались громким смехом.

Оркестр покорил нас.
Полный гамелан включает двадцать-тридцать человек; каждый музыкант ведет свою партию с безукоризненной точностью, которой мог бы позавидовать любой европейский оркестр. Ни одна самая сложная композиция не записывается, ее держат в памяти, хотя репертуар столь обширен, что музыканты могут играть часами, не повторяясь.
Высокое профессиональное мастерство достигается колоссальным трудом. Каждый день с наступлением сумерек деревенские музыканты собираются в беседке и начинают репетицию. Едва по деревне разносятся звенящие каскады ксилофонов и сочные удары барабанов, как мы с Супрапто отправляемся их слушать. Руководит гамеланом, как правило, барабанщик, он же задает темп. Обычно ударник прекрасно играет и на остальных инструментах; часто мы видели, как останавливал оркестр, подходил к ксилофонистам и показывал, как нужно сыграть ту или иную тему.
На одной из таких репетиций мы впервые увидели, как три девочки исполняли один из самых красивых и грациозных балийских танцев — легонг. Им было лет по шесть, не больше. Музыканты расположились по трем сторонам квадратной площадки, а на образовавшейся сцене начинающие танцовщицы отрабатывали па. Танцмейстером была пожилая седовласая женщина, сама славившаяся в юности исполнением легонга. Метод обучения был предельно наглядный: наставница бесцеремонно поворачивала головы, руки и ноги учениц в нужном направлении. Музыка лилась час за часом, и девочки под зорким взглядом педагога кружились по сцене, притоптывая ногами, вращая в такт кистями рук и «стреляя» глазками.
К полуночи гамелан смолк, урок закончился. В ту же секунду как по мановению волшебной палочки танцовщицы превратились из серьезных балерин в замурзанных смеющихся девчушек и с визгом и хохотом припустились домой.
Однажды мы прослышали, что в деревне на южном побережье острова должна состояться праздничная церемония; гамелан и танцоры этого селения пользовались высокой репутацией. Говоря о них, наши информаторы закатывали глаза и цокали языками. Естественно, нам захотелось отправиться туда.
Мы прибыли в деревню к вечеру. Перед воротами храма, вокруг утоптанной площадки, уже бурлила возбужденная толпа. По правую сторону ворот лежали сложенные инструменты большого гамелана.